Сегодня Белозёров перешёл черту.

Поджог — его рук дело, сомнений быть не могло. Повар чем-то крепко насолил Гильдии, и Еремей грубо, топорно ударил в ответ, совсем не в своём стиле. Обычно он душил людей бумагами, судебными исками и блокадой поставщиков, а тут — факелы в ночи, пламя до небес, угроза всему городу.

Нервничает. Боится.

Но хуже всего была демонстрация. Стража сидела в караулке и смотрела на пожар, не шевельнув пальцем, пока полгорода глазело на зарево и гадало, сгорит Слободка или нет. Это было недвусмысленное послание, адресованное лично ему, посаднику. Мол, смотри, Михаил Игнатьевич, — твои люди служат мне. Твоя власть — фикция. Настоящий хозяин города — я.

Ты обнаглел, Еремей, — подумал он, глядя на тёмные крыши за окном. — Совсем страх потерял. И за это ты заплатишь.

Он отвернулся от окна и подошёл к столу, на котором лежала развёрнутая карта — не парадная, с золотым тиснением и красивыми виньетками, а рабочая, истёртая на сгибах, испещрённая пометками и залитая чернилами в одном углу. Много лет он водил по ней пальцем, расставляя фигуры и просчитывая ходы, и карта знала о городе больше, чем любой летописец.

Синее, красное, серое — три цвета, три силы. Двенадцать лет он держал баланс между ними. А теперь в сером пятне Слободки горело. И висела драконья голова над недостроенным трактиром.

Этого нельзя было оставлять без ответа.

Михаил Игнатьевич подошёл к двери и приоткрыл её ровно настолько, чтобы голос долетел до приёмной.

— Степан.

Секретарь появился мгновенно — сухонький старичок с цепкими глазами, который служил ещё его отцу и знал все секреты этого дома лучше, чем собственную жену.

— Слушаю, Михаил Игнатьевич.

— Пошли за капитаном Ломовым. Пусть явится ко мне немедленно, что бы он сейчас ни делал.

— Капитан в Слободке, ваша милость, опрашивает свидетелей пожара. Вернётся не раньше…

— Я знаю, где он находится. — Михаил Игнатьевич посмотрел на старика тем взглядом, от которого даже бывалые вояки начинали заикаться. — Пошли верхового. Срочно.

Степан кивнул и исчез за дверью, не задавая лишних вопросов. За сорок лет службы он научился понимать хозяина с полуслова.

* * *

Ломов явился через час с небольшим, когда за окном совсем стемнело.

Михаил Игнатьевич услышал его быстрые и чёткие шаги ещё в коридоре. Капитан стражи не умел ходить иначе, даже когда торопился. Дверь открылась без стука — Степан знал, что этого гостя можно впускать сразу.

— Ваша милость. — Ломов остановился на пороге, коротко поклонился. — Прибыл по вашему приказу.

— Входите, капитан. Закройте дверь.

Ломов повиновался и прошёл к столу, остановившись в двух шагах — ровно там, где положено стоять подчинённому перед начальством. Невысокий, жилистый, с обветренным лицом и внимательными серыми глазами, которые, казалось, замечали всё и запоминали навсегда. Кафтан на нём был запылённый, сапоги заляпаны грязью — видно, что гонец выдернул его прямо из Слободки, не дав времени привести себя в порядок.

Михаил Игнатьевич рассматривал его несколько секунд, не говоря ни слова. Он сам выбрал этого человека пять лет назад, когда понял, что ему нужны свои глаза и уши в страже. Ломов оказался редкой находкой: честный до тупости служака, который ненавидел взятки так, как другие ненавидят крыс или тараканов. Его за это не любили сослуживцы, обходили чинами, задвигали на дальние участки — и тем самым только укрепляли в преданности единственному человеку, который оценил его по достоинству.