— Значит, Медведь проснулся, — сказал он негромко, словно самому себе. — Вылез из берлоги, принюхивается. Интересно, интересно…

Михаил Игнатьевич позволил себе несколько минут тишины.

Он стоял над картой, рассматривая её так, словно видел впервые. Синее, красное, серое — три цвета, три силы, три судьбы, сплетённые в узел, который с каждым днём затягивался всё туже.

Демид сидел за стеной двенадцать лет, копил силы и ждал своего часа. Что заставило его высунуть нос именно сейчас? Пожар? Нет, его люди появились раньше. Слухи об ужине? Возможно. Или что-то ещё — что-то, чего он пока не видел.

— Капитан, — Михаил Игнатьевич указал ему на кресло — в этот раз тоном, не допускающим возражений, — и капитан сел, хотя видно было, что чувствует себя неуютно в мягкой обивке.

— Скажите мне, Ломов, — посадник вернулся к столу и оперся на него обеими руками, глядя на карту, — как вы думаете, зачем Демиду этот повар?

Капитан пожал плечами.

— Кабак отжать, полагаю. Это же деньги.

— У Демида своих кабаков полдюжины за стеной и харчевен с десяток. Зачем ему ещё один, да ещё в Слободке, где с клиентов взять нечего?

Ломов нахмурился, и Михаил Игнатьевич видел, как он пытается сложить два и два в уме. Честный служака, верный пёс, но стратег из него никакой. Видит то, что перед носом, а дальше — туман.

— Не знаю, ваша милость, — признал капитан наконец. — Может, повар ему чем-то приглянулся? Еда у него и правда знатная.

— Еда, — Михаил Игнатьевич усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Вы узко мыслите, капитан. Слишком узко.

Он обошёл стол и встал рядом с Ломовым, чтобы тот тоже видел карту.

— Смотрите сюда. Повар — это пешка. Талантливая, золотая, с огромным потенциалом — но всё равно пешка. Демиду плевать на его еду, на его кабак, плевать на деньги, которые этот кабак принесёт. Демид мыслит другими категориями.

Он взял со стола перо и очертил им границы серого пятна.

— Ему нужна Слободка. Не кабак, а весь район. Целиком.

Ломов уставился на карту с выражением человека, которому показали фокус, но не объяснили, в чём трюк.

— Зачем ему этот клоповник, ваша милость? Там же нищета одна.

— Затем, капитан, что этот клоповник граничит с центром города на востоке, — Михаил Игнатьевич провёл пером линию границы, — и с Посадом на западе. Это клин, вбитый между двумя половинами Вольного Града. Кто владеет этим клином — владеет проходом.

Он отложил перо и повернулся к Ломову.

— Представьте себе картину, капитан. Демид подминает Слободку под себя. Ставит там своих людей, открывает свои склады, лавки. Через полгода его обозы идут не в обход, через западные ворота, а напрямую — через Слободку в центр. Его мясники торгуют не на Посадском рынке за стеной, а на Торговой площади, в двух шагах от Палат. Его люди живут в городе, а не за стеной, и подчиняются его законам, а не моим.

Ломов побледнел — до него наконец начало доходить.

— Он возьмёт город в кольцо, — продолжал Михаил Игнатьевич. — Снаружи — Посад, который и так под ним. Изнутри — Слободка, которая станет его плацдармом. А между ними — центр, который постепенно задохнётся, как крепость в осаде, отрезанная от снабжения.

— Но это же… — капитан осёкся, подбирая слова. — Это война, ваша милость. Открытая война с городом.

— Нет. В том-то и дело, что нет.