Ломов хотел что-то сказать, но посадник его опередил.

— Ещё один приказ. Если Демид двинет основные силы — людей, обозы, что угодно — ты доложишь мне лично. Хоть среди ночи, хоть на рассвете. Разбудишь, если понадобится.

Ломов кивнул, но Михаил Игнатьевич видел, что капитан хочет что-то спросить. Ждёт разрешения, как положено хорошему служаке.

— Говорите.

— Ваша милость, а что с поджогом? Мы знаем, что это Белозёров. Следы ведут в Верхний конец, стража сидела и смотрела…

— Знаем — и что с того? — Михаил Игнатьевич усмехнулся. — Свидетели видели двух или трёх человек в темноте. Лиц не разглядели. Вы нашли орудие поджога? Нашли смолу, которой поливали леса? Нашли хоть одного человека, который скажет под присягой, что видел людей Белозёрова с факелами в руках?

Ломов промолчал. Ответ был очевиден.

— Вот то-то и оно. — Посадник прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. — Мы знаем, но доказать не можем. Белозёров не дурак, он не оставляет следов. Его люди наверняка уже далеко — отсиживаются где-нибудь в порту или вовсе уехали из города на пару недель.

— Значит, он уйдёт безнаказанным?

В голосе Ломова прозвучала горечь, и Михаил Игнатьевич понял её причину. Капитан был из тех людей, для которых справедливость — не пустое слово. Для него виновный должен сидеть в холодной, а не пить вино в своём особняке и посмеиваться над беззубой властью.

— Безнаказанным? — переспросил посадник. — Нет, капитан. Не уйдёт.

Он подошёл к столу, выдвинул ящик и достал оттуда лист плотной бумаги с городским гербом в углу. Обмакнул перо в чернильницу.

— Я открываю официальное расследование по делу о поджоге в Слободке, — сказал он, выводя первые строки. — Указ посадника Вольного Града. Дело передаётся под личный контроль капитана стражи Ломова, которому предоставляются все полномочия для установления виновных и привлечения их к ответственности.

Ломов вытаращил глаза.

— Ваша милость, но вы же сами сказали — доказательств нет…

— Доказательств пока нет, — поправил Михаил Игнатьевич, продолжая писать. — Пока, капитан. Расследование может длиться месяц, может — год. Может — столько, сколько я сочту нужным. И всё это время вы будете иметь полное право опрашивать свидетелей, изучать документы, проверять алиби… любого жителя города. Включая членов Гильдии.

Он поднял глаза от бумаги и посмотрел на Ломова.

— Вы понимаете, что это значит?

Капитан понимал. Михаил Игнатьевич видел, как меняется выражение его лица — от недоумения к осознанию, от осознания к чему-то похожему на хищный азарт.

— Это значит, что я могу вызвать на допрос любого человека Белозёрова.

— Именно. И Еремей не сможет отказать, потому что отказ означает препятствование расследованию, а препятствование расследованию — это уже серьёзно. Это статья в городском уложении.

Михаил Игнатьевич закончил писать, поставил подпись и приложил к бумаге печать с городским гербом. Воск зашипел, застыл, и указ обрёл силу закона.

— Я не смогу посадить Белозёрова за этот поджог, — сказал посадник, протягивая бумагу Ломову. — Но я могу сделать его жизнь невыносимой. Я могу показать ему и всему городу, что власть посадника — не пустой звук. Что за каждую пощёчину придётся платить.

Ломов бережно взял указ обеими руками, словно святыню.

— Благодарю за доверие, ваша милость.

— Не благодарите. Работайте. — Михаил Игнатьевич кивнул на дверь. — Идите, капитан. Отдохните хоть пару часов, вы на ногах не держитесь.