|
Как удалось быстро установить, пастух угонял ямских лошадей с утра, и возвращался к вечеру – оставаться на пастбище на ночь строго запрещали ямские правила. Пастбище находилось к югу от станции, на небольшом плоскогорье, окружённом ореховыми кустами и редколесьем. Отлучиться куда-либо, а потом вовремя вернуться оказалось практически невозможным – поговорив со слугами, Инь Шаньзей специально высчитал нужное для этого время. Учитывая путь от пастбища до яма – не получалось никак. К тому же следователю как-то удалось подсмотреть возвращение табуна. Господи! Как изменялся пастух, оставаясь один на один с лошадьми! Каждого коня называл по имени, ласково, весело – даже шутил с лошадьми. И глаза его при этом светились таким счастьем и обожанием, что даже и незаинтересованный человек пришёл бы к выводу – вот человек на своём месте! Похоже, пастух Чунь был полностью доволен своим положением, что подтвердил и Ань Цулянь, хмыкнув:
– Доволен? Да Чунь просто счастлив! Он же из очень бедного рода – а тут и лошади, крыша над головой, и пища, ну и жалованье в конце концов, пусть даже не очень большое. Инь Шаньзей лишь подавил вздох: похоже, служить разбойникам у пастуха было ещё меньше оснований, чем у начальника яма. Третий подозреваемый – повар Лянь Ваньчжи, огромный добродушный толстяк – одним своим видом вызывал невольное уважение. Физически сильный, он всегда улыбался, и круглое, несколько расплывшееся от жира, лицо его прямо-таки излучало радушие и веселье, причём, похоже, вполне искреннее. Это, конечно, был не показатель, но, с другой стороны, как удалось установить, отлучки повара не носили какого-то длительного характера. Час, другой – далеко ли уйдёшь за это время? Хотя, с другой стороны, Лянь Ваньчжи вполне бы мог встречаться с кем-нибудь или, скажем, оставлять в условленном тайнике записки, тем более что ходил он всегда в одно и то же место – на берег реки Эцзин-гол. Там в изобилии росли и шафран, и шалфей, и щавель и ещё много чего другого. Установив место, Инь Шаньзей не поленился прогуляться туда сам, естественно, в отсутствии повара. Хорошее оказалось место, душевное – излучина реки, играющая не перекатах рыба, простор. И хорошо виден постоялый двор, и стражники на башне, а уж ему-то вся излучина – как на ладони. Никто незаметно не подберётся. Сделав для себя подобные выводы, следователь решил дожидаться каравана. Всё равно какого – лишь бы пришёл. Инь Шаньзей рассуждал так, что, при появлении купцов, разбойничий соглядатай обязательно должен сообщить об этом своим хозяевам, и сообщить более-менее подробно – какой товар, сколько людей, имеется ли специально нанятая охрана? А значит, кто-то из этих трёх – Ань Цулянь, повар Лянь Ваньчжи или пастух Чунь – должны вести себя не так, как обычно, и хоть чем-нибудь да себя выдать. Осталось лишь за ними внимательно последить. После прихода каравана следователь не спал всю ночь – ни пастух, ни повар, ни начальник станции никуда не отлучались. Боле того, они остались на постоялом дворе и днём! Что, в общем-то, и было оправданно – повар готовил для постояльцев пищу, пастух – за определённую плату менял лошадей, ну а Ань Цулянь, так сказать, осуществлял общее руководство. И никак они не могли ничего никому сообщить – всё время были у всех на глазах, никуда не отлучаясь! Инь Шаньзей даже вздохнул и, усевшись за длинный, установленный во дворе под навесом стол, и лениво принюхивался к аппетитным запахам, доносящимся из расположенной поблизости летней кухни, в которой, у сложенной из чёрных камней печи, деятельно хлопотал добродушный толстяк-повар. Так же на виду был и пастух Чунь – во-он он, в конюшне, задавал лошадям корм. Ну и Ань Цулянь тоже намозолил глаза – так целый день по двору и шастал. Неужели, нет здесь никакого соглядатая? Нет, не может быть, не может. |
