Пол покрывал пушистый красный ковер, стены были оклеены узорчатыми розовыми обоями. И повсюду висели картины, которые… ну, скажем, натурные сцены чередовались в них со сценами такой натуры, от которой покраснел бы и матрос.

Однако, пожалуй, самым примечательным – и неожиданным – в этой комнате было отсутствие нашей цели. Старика здесь не оказалось.

– Прошу, устраивайтесь поудобнее, – предложила мадам, когда мы с Густавом вошли в гостиную. В этот день нам приходилось слышать и более сильный акцент, чем у нее, однако говорила она отрывисто и раздельно, словно читала слова по буквам.

– Не могу себе представить, как кому то здесь может быть неудобно, даже если сильно постараться, – заявил я, растянувшись на диванчике.

Мадам Фонг тихо и мелодично рассмеялась – учитывая род ее занятий, это был хорошо отрепетированный смех. Она кивнула своим одетым в черное привратникам, и те удалились, закрыв за собой дверь.

В комнате имелась еще и другая дверь, на противоположной стороне, а окон не было вовсе. Несмотря на роскошь обстановки, гостиная начинала напоминать обитую бархатом клетку.

– Не хотите ли выпить? – спросила мадам Фонг, отходя к столику на колесиках, где стояло несколько сверкающих хрустальных графинов.

Старый неловко примостился на краешке кресла, словно это был деревянный табурет.

– Благодарю, мэм. Мы не хотим. – И он метнул на меня не допускающий возражений взгляд.

Я многозначительно пошевелил бровями.

– Во всяком случае, не хотим выпить.

– Мы можем утолить любую жажду, – сухо проговорила мадам Фонг. – И вашу тоже. Всякий друг сержанта Махони – наш друг… если он друг и нам. Потому что сержант Махони нам не друг.

– Именно. – Я кивнул и улыбнулся, хотя не имел ни малейшего представления, что она несет.

– Итак, что вы нам предлагаете? – продолжила она.

– Много, мэм. Мно-ого. – Я судорожно пытался изобрести что нибудь получше наглой ухмылки и льстивой белиберды. – Старина Кэл – он крепкий орешек. Но у нас есть к нему подход.

Мадам задумчиво отплыла от столика с напитками. И я говорю «отплыла» вовсе не потому, что хочется ввернуть словцо покрасивее. Дамочка семенила мелкими шажками, но удивительно изящно: так птица, расправив крылья, парит на ветру.

Как, например, ястреб. Или падальщик.

– У нас уже есть люди, имеющие подход к Махони, – обронила она.

– Но они вас не устраивают, ведь верно? – пожал плечами я. – Так почему бы не дать нам попробовать?

Мадам Фонг опять улыбнулась, и я видел, что на этот раз искренне, поскольку такую невеселую глумливую ухмылку она никогда не показала бы клиенту. До этого мне казалось, что ей нет и сорока, но теперь на густо напудренном лице проступил еще десяток горьких лет.

– Я смотрю на вас, но не вижу денег. Зачем сержанту вас слушать?

– Потому что деньги решают не всё, – ответил я с непринужденностью, за которой не стояло ровно ничего, и взглянул на брата. – Ты ей объяснишь или я?

– О… ну… нет, давай ты, – промямлил Старый. – У тебя язык лучше подвешен.

– Тогда ладно.

Я как можно медленнее повернулся обратно к мадам Фонг, надеясь на внезапное озарение, а потом, еще не зная, посетило оно меня или нет, открыл рот и заговорил:

– Видите ли… он наш кузен.

Сорвав с головы канотье, я продемонстрировал свою рыжую шевелюру.