– Ага, – отозвался я. – Сегодня вечером я буду в "Шериатте", а завтра на скачках, если я вам нужен.

 – Понял.

 Я позвонил в "Либерти Маркет", но в Лондоне ничего особенного не произошло. Коллективное возмущение членов Жокейского клуба висело голубым туманом над Портмен-сквер, сэр Оуэн Хиггс уехал на уикэнд в Глостершир, Хоппи из "Ллойдз", как говорили, весело улыбается, словно советует всем страховаться от похищения, чего Жокейский клуб не сделал. А кроме этого, ничего.

 Принесли еду, и мы съели всего где-то весом с жокея, затем Алисия отодвинула тарелку и, глядя на свой бокал с вином, сказала:

 – Думаю, настало время решать.

 – Только для тебя, – мягко сказал я. – Да или нет.

 По-прежнему не поднимая глаз, она спросила:

 – А если... нет... это будет принято?

 – Будет, – серьезно ответил я.

 – Я... – она глубоко вздохнула, – я хочу сказать "да", но я чувствую... – Она осеклась, затем начала снова:

 – Со времени похищения... мне кажется, что я не хочу... я думала о поцелуях, о любви – и ничего... Я пару раз выезжала вместе с Лоренцо, и он хотел поцеловать меня... его губы показались мне резиновыми. – Она настороженно посмотрела на меня, желая, чтобы я понял. – Много лет назад я была страстно влюблена, мне тогда было восемнадцать. Но любовь не пережило и лета. Мы просто оба выросли. Но я знаю, на что это похоже, знаю, что я должна ощущать, чего я должна хотеть... а сейчас этого чувства нет.

 – Алисия, милая... – Я встал и подошел к окну, понимая, что для этой битвы у меня сил не хватит. Ведь есть предел самоконтролю, и сейчас я сам желал теплоты.

 – Я правда искренне люблю тебя, – сказал я и понял, что голос мой вдруг стал на октаву ниже.

 – Эндрю! – Она вскочила и подошла ко мне. Заглянула мне в лицо и, несомненно, увидела в нем непривычную беззащитность.

 – Ладно, – сказал я с вымученной легкостью и изобразил улыбку. Эндрю – неколебимая опора...

 – Время есть. Выигрывай скачки. Ходи по магазинам. Машину водишь?

 Она кивнула.

 – На это всегда требуется время, – сказал я. Я обнял ее и поцеловал в лоб. -Когда резина снова станет губами, скажи мне.

 Она припала головой к моему плечу и прижалась ко мне, ища помощи, как прежде. На самом деле это мне сейчас нужны были объятия, ласка и любовь.

 ***

 Она скакала на следующий день – звезда на собственном небосводе.

 Ипподром шумел, толпа напирала, крики, пари, приветствия. Трибуны были забиты. Чтобы добраться до чего-нибудь, приходилось буквально промыливаться сквозь толпу. Мне поставили штамп на руку, проверили, записали фамилию и поставили галочку. И Эрик Рикенбакер деловито пригласил меня на свой самый замечательный день в этом году.

 В президентской гостиной, недавно до того пустой, что в ней аж эхо гуляло, теперь было полным-полно восторженно щебечущих гостей. Звенел в бокалах лед, туда-сюда ходили официантки с серебряными подносиками, а на огромном столе стояло крабовое печенье для любителей.

 Там был и Паоло Ченчи вместе с четой Гольдони и Луккезе. Все они сидели за одним столом, и вид у них был взволнованный. Я взял с подноса бокал вина и подошел к ним поздороваться и пожелать всего наилучшего.

 – Брунеллески лягнул конюха, – сказал Паоло Ченчи.

 – Это плохо или хорошо?

 – Никто не знает, – ответил он.