Около одиннадцати звонок стоявшего у его руки телефона вывел его из прострации, хотя и не слишком успешно.

 – Да? Да, это Ченчи... – Он некоторое время слушал, затем нахмурился и в апатии посмотрел на трубку, прежде чем положить ее на место.

 – Что там? – спросил я.

 – Не знаю. Ничего особенного. Что-то насчет того, что мое барахло упаковано и что я могу его забрать. Я не понял, о чем речь... он бросил трубку, прежде чем я успел спросить.

 Я глубоко вздохнул.

 – Ваш телефон все еще прослушивается.

 – Да, но... – Он замолк, глаза его округлились. – Вы думаете?

 Правда?

 – Увидим, – сказал я. – Пока ни на что не надейтесь. Как звучал его голос?

 – Грубый. – Он говорил неуверенно. – Не тот, что обычно.

 – Ладно... в любом случае попытаемся. Лучше, чем тут сидеть.

 – Но где? Он не сказал, где!

 – Возможно... возможно, там, где мы оставили выкуп. По логике вещей она там.

 Он прямо-таки расцвел надеждой, потому я поспешно сказал:

 – Не надейтесь ни на что. Не верьте. Если ее там не окажется, вы не выдержите. Он может иметь в виду, что она где-нибудь еще. Но я думаю, что прежде всего. следует поискать там.

 Он попытался взять себя в руки, но лихорадочное возбуждение не проходило. Он побежал через весь дом к черному ходу, где стояла машина – я там ее припарковал. Надев фуражку, я шагом двинулся следом и увидел, что он бешено машет рукой, поторапливая меня. Я флегматично, уселся за руль и подумал, что этот кто-то знал, что Ченчи дома, хотя обычно он в это время у себя в офисе. Может, ему в офисе об этом сказали... или по-прежнему за ним наблюдали. В любом случае я считал, что, пока Алисия не дома, я должен быть шофером до мелочей.

 – Скорее, – подгонял меня Ченчи. Я неторопливо выехал из ворот.

 – Ради Бога, скорее...

 – Мы там будем. Не надейтесь.

 – Ничего не могу с собой поделать.

 Я ехал быстрее обычного, но ему поездка все равно показалась вечностью. Когда мы подъехали к часовне, его дочери там не оказалось.

 – О нет... нет... – прохрипел он. – Я не могу... не могу...

 Я с тревогой посмотрел на него, но это было просто горе, не сердечный приступ.

 – Ждите, – сказал я, выходя из машины. – Я проверю.

 Я обошел часовню, заглянул туда, где мы оставили выкуп, и нашел ее там – без сознания, свернувшуюся клубочком, в сером клеенчатом плаще.

 Отцы – странный народ. Остаток дня Паоло Ченчи переполняла не радость за то, что его любимая дочь жива, здорова и без последствий отделалась от наркотического сна, а боязнь того, что пресса узнает, что его дочь была обнаружена практически голой.

 – Обещайте, что вы не скажете, Эндрю. Никому. Вообще никому.

 – Обещаю.

 Он требовал с меня это обещание по меньшей мере раз семь, хотя это вовсе не было обязательно. Если кто и проболтается, так сама Алисия. Его ужасно беспокоило, что на ней не было одежды, особенно когда мы с ним обнаружили, пытаясь ее поднять, что плащ не был одет в рукава и застегнут. Серый покров просто соскользнул с нее.

 У нее было тело подростка: гладкая кожа, хрупкие руки и ноги, груди как непроклюнувшиеся почки. Ченчи был слишком растерян, чтобы коснуться ее, и потому я, универсальный советник, просунул ее руки в рукава и получше завернул ее в плащ. Ее было легко нести. Я уложил ее на бок на заднее сиденье, подогнув ей колени и подложив под курчавую голову свой свернутый пиджак.