– Дорогая моя... я все бы отдал! – Он сам, того гляди, готов был разрыдаться.

 – Да, – сухо подтвердил Пучинелли. – Ваш отец заплатил.

 Я посмотрел на него.

 – Он заплатил, – повторил он, твердо глядя на Ченчи. – Сколько и где – знает только он. Иначе вас бы не освободили.

 – Я был рад тому, что мне выпал шанс, после того, как ваши люди...

 – защищаясь, заговорил Ченчи.

 Пучинелли быстро прокашлялся и сказал:

 – Продолжим. Синьорина, опишите, пожалуйста, как вы жили последние шесть недель.

 – Я не знала, сколько времени это тянулось, пока тетя Луиза мне не сказала. Я потеряла счет времени... столько дней... да это и не имело значения. Я спрашивала, почему так долго, но они не отвечали. Они никогда не отвечали. Не было смысла спрашивать... но я иногда все же спрашивала, чтобы услышать собственный голос. – Она замолчала. – Странно разговаривать так.

 Я целые дни вообще ничего не говорила.

 – А они говорили с вами, синьорина?

 – Они давали приказы.

 – Какие?

 – Забрать еду. Выставить... парашу... – Она осеклась, затем сказала:

 – В этой комнате все это так дико звучит...

 Она обвела взглядом благородные книжные шкафы, возвышавшиеся до самого потолка, обитые шелком кресла, бледный китайский ковер на мраморном полу. Каждая комната в этом доме была полна непринужденной атмосферы благополучия, старинных вещей, стоявших тут десятилетиями, сокровищ, уже воспринимаемых как должное. За свою карьеру жокея она, наверное, не раз жила в бедных комнатенках, но сейчас она взирала на свои корни, как я понимал, свежим взглядом.

 – В палатке, – сказала она покорно, был кусок пенополиуретана, на котором я спала, и еще кусок поменьше, вместо подушки. Там еще была параша... обыкновенная бадья, как в конюшнях. Больше ничего. – Она помолчала.

 – С одной стороны палатки была "молния". Она открывалась только на пятнадцать сантиметров... выше она была заклинена. Они говорили мне, когда ее расстегнуть, и я находила там еду...

 – Вы могли видеть из палатки комнату? – спросил Пучинелли. Она покачала головой.

 – За "молнией" была еще одна палатка... но слегка провисшая вроде бы... в смысле, установленная не так, как другая палатка для жилья... Она помолчала. – Они велели мне и не пытаться проникнуть в нее. – Снова молчание. – Еда всегда стояла так, что я легко могла ее достать. Прямо за "молнией".

 – Что за еда? – спросил Ченчи, глубоко встревоженный.

 – Макароны. – Молчание. – Иногда горячие, иногда холодные. С подливой. Думаю, консервированные. Короче, – устало сказала она, – их приносили два раза в день. И со второй порцией обычно бывали снотворные таблетки.

 Ченчи было негодующе выкрикнул что-то, но Алисия сказала:

 – Мне было все равно. Я просто глотала их... все лучше, чем бодрствовать.

 Повисло молчание. Затем Пучинелли сказал:

 – Вы слышали что-нибудь, что могло бы помочь нам обнаружить, где вас держали?

 – Слышала? – Она рассеянно посмотрела на него. – Только музыку.

 – Какую?

 – Ох... записи. Запись, все время одну и ту же.

 – Что это была за музыка?

 – Верди. Оркестровые произведения, без голоса.