— Припомни: когда он выходил из учительской, в руках у него ножниц не было?

— Да не разглядел я.

— И вы не разговаривали?

— Я спросил, что он там делал.

— А он?

— Ну он просто прошел мимо.

Катерина не поверила:

— Ты что же, ничего ему не сказал, не выговорил?

— Да я сам не понимаю почему, — признался Колька, — он такой спокойный был.

Введенская заинтересовалась:

— Спокойный, говоришь? Как же так, вломился в учительскую, говорил по казенному телефону — и ни капли тревоги, ни слова в объяснение?

— Получается, что так.

— Очень странно. Куда страннее, чем съеденные лотки хлеба.

Колька хмурил брови, как бы припоминая, и вдруг обрадованно воскликнул:

— Слушайте, а ведь вы правы! Я сейчас только понял: вел он себя как ненормальный. Пока я ему не крикнул, чтобы его остановить, он спокойно шел…

— То есть зарезал человека и неторопливо гулял? — переспросила Катерина и, получив уверение, что так и было, задумалась.

— И еще: на мост он карабкался, как кот, ловко так. У меня руки-ноги тряслись от страха, а ему хоть бы хны. Только на мосту уже он, знаете, как будто проснулся. Стоит, глазами хлопает и обеими руками в балку и вцепился.

— Дошло, что слишком высоко забрался, что ли? Весьма странно все это. Будем разбираться. — Сергеевна встала и напоследок произнесла: — Лечись, строго соблюдай постельный режим и помни главное: ни слова посторонним. Без моего… точнее, сорокинского присутствия. Договорились?

Колька пообещал.

В дверь деликатно поскреблась Гладкова, и Катерина распрощалась.

— О чем говорили? Что спрашивала? Что ты ей сказал?

— Ни о чем, ничего, ничто, — доложил Колька, притягивая ее к себе.

— Да отвяжись, вечно ты!

— Ладно. Всем им приспичило спасать мою молодую жизнь. Беспокоятся.

— Из-за чего бы, — хмыкнула Ольга.

Вот вроде бы все было сказано до словечка — а все равно эти двое не понимали масштаба беды, в которую Колька вляпался.

А Катерина Введенская это понимала и потому, направляясь в отделение, думала, думала, думала…

Пожарский, дурачок, недоумевает, почему его персоне столько внимания, считает себя правым и, главное, в безопасности. Катерина же, поднаторевшая в муровских делах, понимала, что дела плохи. Умница Волин сейчас занят в группе по раскрытию серии разбойных нападений со стрельбой. Третий эпизод, начальство рвет и мечет, требует немедленных результатов. Не до того Волину. Между тем на календаре конец третьего квартала, время подводить итоги, и у Яковлева развязаны руки.

Яковлев жаждал побед, грезил о реабилитации после всех своих неудач. Все-таки он окончил курсы следователей, пусть и с грехом пополам, зато имел документальное подтверждение своих навыков. По-человечески понятно, боевому разведчику трудно привыкать к мысли о том, что его незаменимые в бою умения сейчас никто ни в грош не ставит.

Катерина вздохнула. Ни капли неприязни она к Яковлеву не испытывала — только недоумение и досаду. Он из недавнего пополнения, военный послужной список исключительный, и Введенская лично видела его при наградах на День милиции — пустого места нет на груди.

Яковлев был отменным разведчиком, честным, принципиальным особистом — но… никак не опером. Он никак не мог понять главного: нельзя сначала хватать и сажать и уже потом доказывать. На розыске Яковлев был бесполезен, порой и вреден, делал очень много лишнего и не делал нужного. Он принимал самостоятельные решения — и все откровенно вредные, а то и прямо незаконные.