— Командира ждали, чтобы допросил. Так вот, сутки прошли — и этого зверя как будто подменили. Тихий такой, ребятишкам какие-то свистульки строгал, ну а как вешать стали, прощения на коленках просил.

— Протрезвел, видать? — предположил Остапчук.

— Не пахло от него ничем, — возразил Белов, — а вот то, что они как заведенные были, — это да. Сутки напролет по буреломам, по болотам шагали без привалов. Наш медик говорил, что он в Финскую такое видел: финны какие-то таблетки от фрицев получали и голые могли по морозу бегать.

— История интересная, — признал сержант, — и объясняет многое. Только ведь эти таблетки откуда-то взять надо, а коли так… у-у-ух, только этого нам не хватало!

— Я же не настаиваю. То, что он мальчишка странноватый был, это все видели: то бегает как заведенный, то еле-еле ноги таскает. Может, больной? Хотя больного нам не должны были отправлять на обучение…

Остапчук сказал, что все понял, и пообещал обязательно доложить.

То, что Ваня страдал гуманизмом, было как раз объяснимо, но в том же ключе высказался насчет личности Маркова замполит училища, товарищ Егоров, Петр Ионович.

Человек, совершенно не склонный к всепрощению и толстовщине. И честный, поскольку сразу сказал:

— Признаю и свою ошибку, и потерю бдительности. Оправдания этому нет, и мы упустили парня.

— Мальчонка подавал надежды?

— Мальчонка, как вы изволили выразиться, был направлен к нам, а не в колонию, не в психиатрию — значит, был небезнадежен.

— Оно, конечно, звучит разумно. Только не многовато на себя берете? Или серьезно полагаете, что все подвластно педагогам?

— Не все, но многое. В особенности учитывая происхождение мальчика.

— Что, приличное?

— Весьма приличное. До недавних пор единственный ребенок в порядочной семье, отец — военный инженер, мать — военврач, оба фронтовики.

— Происхождение — это еще не все.

— Но очень многое. Дела у меня его нет, но я и без этого помню, что по времени первые приводы у Маркова начались в год смерти матери, он же год рождения младшего брата. Знаете, Иван Саныч, у незрелых детей, в особенности подростков, нередко бывают такие, как бы сказать, манифестации. Может, отец отстранился, весь ушел в горе или в младшего сына…

— И что же из-за того, что был один, а тут вдруг стал не один — убивать?

— Не вдруг, — ответил Егоров, — сначала кражи по мелочи, потом побеги из дому, бродяжничество, а уже потом и попытка совершения разбойного нападения.

— И что же?

— Нам с вами, может, и ничего. Я лично в семействе пятый, а вы?

— Одиннадцатый.

— Вот, а тут всего двое. Сначала отец занянчил сиротку, а потом и вовсе женился второй раз.

— Ах, вот оно что…

— В любом случае Марков был поставлен на учет в милиции как раз в одиннадцать лет, а за подробностями следует обратиться к архивам и документам ДПР, а со своей стороны могу еще раз покаяться — упустил воспитанника.

— Вы, стало быть, не склонны винить распределитель.

— Конечно, нет. Их дело — проверить то, что можно проверить, а мы уже должны образовывать, обратно созидать из развалин человека.

— А по мне, так все же упустили мальчишку. И вам особо нечего виниться, ведь он, насколько я понял, был вполне достойного поведения.

Егоров, помолчав, уточнил:

— За время пребывания Юрия тут было два сомнительных инцидента — якобы с воровством хлеба и безобразной дракой.