На какое-то время в комнате воцарилась полная тишина, а потом Лешка Прохоров делано-равнодушным тоном спросил:

— Много ли хлеба у нее было, Иван Саныч?

Сержант в свою очередь изобразил, что припоминает, хотя прекрасно помнил два плотненьких, почти целиком заставленных лотка. Так и сказал:

— Да лотка два, — и с тайным злорадством увидел, как раздулись и дернулись Лешкины ноздри, как быстро и вроде бы незаметно стрельнул он в сторону трех дэпэровских.

«Так, пора уходить», — понял Остапчук и распрощался. Он уже подходил к лестнице, прикидывая, не заглянуть ли к Асеевой, предупредить на предмет возможной темной, как уже на лестнице услышал чей-то топот по коридору. Специально задержавшись на клетке, он увидел мальчишку. Как раз тогда, когда он, сержант, вошел к ребятам в комнату, этот мальчишка сразу попросился в туалет. Он, надо полагать, отсиживался там, дожидаясь, пока Остапчук выйдет, а теперь делал вид, что просто идет по коридору. Иван Саныч убедился в том, что его видят, молча поманил парнишку пальцем и пошел вниз по лестнице.

Мальчишка нагнал его на следующем пролете — со стороны можно было посчитать, что воспитанник по чистой случайности встретился с гостем.

— Ты кто такой? — спросил сержант.

— Антон Березин, — ответил паренек и быстро забормотал:

— Вы их не слушайте. Юра не воровал хлеб, он застал этих троих, дефективных, когда они ночью хлеб в столовке тырили.

— Кого застал?

— Да этих, Титова, Александрова и Давыдова.

— Понял. Дальше.

— Они его в столовке специально заперли, чтобы на него подумали. А он ни слова никому про них не сказал, даже когда ему темную устроили и когда потом к директору привели. Только когда Прохоров его прилюдно крысой обозвал — тогда только…

Тут что-то грохнуло в коридоре, и мальчишка, испугавшись, бросился бежать, но Остапчук остановил его:

— Это в дальнем конце, не боись. Ты мне скажи: чего это Юрку понесло ночью в столовку.

— Он ходил как во сне.

— В смысле — лунатик?

Антон потряс головой:

— Нет-нет! — Он не спал, а все равно ходил, как будто спал с открытыми глазами. И иногда сидел вот так, — изобразил паренек какую-то полудохлую курицу с остекленевшими глазами, — весь белый, как будто никого не видит и не слышит. Или сам с собой начинает говорить, будто отвечает кому-то.

— У него что, голоса в голове были?

— Я не знаю, — покачал головой Антон и хотел еще что-то сказать, но тут кто-то вышел на лестницу, потопал вниз, и мальчишка пулей поскакал наверх.

А Остапчук отправился в отделение, удивляясь и размышляя по дороге…

Глава 7

Вернувшись в отделение, Иван Саныч сразу пошел на доклад. Выслушав сержанта, Сорокин походил из угла в угол, также удивляясь, и сказал:

— Я тоже что-то недопонимаю. Мальчик в целом неплохой, только вор, психопат, лунатик и убийца.

— Который к тому же к честной жизни стремился изо всех сил… — добавил Иван Саныч, а Сорокин завершил его мысль:

— …а женщину зарезал не со зла и деньги стащил в самый последний раз, чтобы потом жить безгрешно до самой смерти. Классический сюжет…

— Может, он и в самом деле, как предположил Белов, таблетки какие-то глотал? Только что же это за таблетки такие, которые все человеческое выключают?

— Ну, знаешь ли, есть такое, — почесав в затылке, произнес Сорокин. — Сам не видел, а вот от других, заслуживающих веры людей, слышал: да, есть такие медикаменты, которые сначала дают и силу, и выносливость, только потом люди перестают быть похожими на людей.