— Что, вот так взял и согласился? Шутить изволите? — не поверил Остапчук.

Асеева поправила:

— Не за так просто, конечно, — ответила Асеева, — за разрешение пару раз вернуться позже. Но при условии, что ребенок будет «страдать» молча, но так, чтобы это было заметно.

— Неужели сработало?

— И очень даже. Так и выяснилось, что ребенок, как выражались лучшие буржуазные писатели, тоже чувствовать умеет.

«Ну, понеслось…» — сержант приготовился идти по долгому пути «чувств» и «ощущений», но Асеева решительно подвела черту:

— В общем, с формальной точки зрения могу охарактеризовать Маркова исключительно нейтрально. Попробуйте поговорить с соучениками.

Поблагодарив за угощение, Остапчук уточнил имя мальчишки, который посодействовал Раисе Александровне в ее воспитательной операции.

— Антон Березин, в той же комнате проживает.

— А номер комнаты?

— Пойдемте, покажу.

Асеева проводила и тут же удалилась.

В комнате было несколько ребят, одна койка у входа — видимо, Маркова — пустовала. Остапчук осмотрел присутствующих — контингентик ничего себе, недаром Ильич, директор училища, только крякает да бровями шевелит. Конечно, видно, что руки-уши-шеи чистенькие, головы бритые, разговаривают вежливо, а глазища по-прежнему волчьи. Голод, он из «гляделок» долго не пропадает, даже если пуза уже круглые под голубыми майками. И сидят многие как урки, только когда вошло руководство, приняли приличные позы.

Иван Саныч поговорил с ними, ничего нового не узнал, но очень его заинтересовали трое, которые из того же ДПР, сказали, что встретились и познакомились там. А ведь не исключено, что знавались и раньше. Может, и были какие-то общие делишки, интересы, но уж, конечно, ничего не скажут.

«Видно, что бывалые, запугивать их бесполезно. А вот как насчет совести? Есть мальца или вообще не слыхивали?» — подумал он.

Один, постарше, и видно, что преопытный тип, с крайней почтительностью объяснял, что вот, мол, уже поведали все, что было ведомо, а сверх этого сообщить нечего, не обессудьте. Двое других — видно, что приятели, даже чем-то с лица похожие, оба черномазенькие, коротконосые, глазастые, как цыганята, ни слова не говоря, всем своим видом показывали: все верно говорит.

— Все верно? Ну что ж, — Иван Саныч, испросив разрешение, присел на одну из кроватей и продолжил: — Я все прослушал, граждане, и теперь желаю сам высказаться. — Тут он, как бы спохватившись, представился: — На тот случай, если кто-то меня еще не знает: сержант Остапчук, Иван Александрович, тружусь в местном отделении. Всем ясно?

Ребята нестройно, но вполне единодушно заверили, что да, дескать, все понятно.

— Вот и хорошо. Для тех, кто недавно прибыл в наши края и еще не освоился, поясню: хотя район у нас большой, но я поспеваю повсюду. И вот приезжаю я как-то в порядке профилактики на нашу местную толкучку, рынок то есть, и что вижу?

Трое вроде бы проявили интерес, но как-то по-особому опускали свои «честные» глазки. Так что Иван Саныч, чувствуя, что он на правильном пути, продолжил:

— Вижу я, граждане, что с прилавка продают хлеб. Вы, ребята, которые новенькие, наверное, не знаете, что ваша заведующая столовой сама закупает муку и хлеб выпекает по своему особенному рецепту. Поэтому-то ремесленный хлеб отличается от городской булки. Я, конечно, заинтересовался, обращаюсь к продавщице, и вот что она мне рассказала…

Сержант вдруг замолчал, и Прохоров, самый старший, не по возрасту здоровенный паренек, норовивший верховодить, спросил:

— И что же, Иван Саныч? Откуда хлеб?

— А хлеб у нее, гражданин Леша Прохоров, оттуда, что приволокли, как она сказала, два молодца, одинаковых с лица, — снова сержант помедлил и лишь потом со значением закончил: — Черномазенькие такие, курносые, похожи на цыганят.