Из вежливости делая вид, что тщательно осматривает мебель, Сорокин улучил момент, когда Мария Ильинична принялась потчевать Саньку какими-то сахарными яствами, и вполголоса спросил у старика:

— Так что пропало?

— Шкатулка.

— Что за шкатулка, что в ней было?

— В том-то и дело, что не знаю. Сын привез, сказал, пусть у вас постоит.

— Что же, не открывали?

— Она на ключ заперта, ключа не было. Да и незачем мне.

— Когда обнаружили пропажу?

— Вчера.

— Когда последний раз видели?

— Не вспомню. Как поставил, так и стояла.

— Описать сможете?

— Красивая, вроде из металла, но отделана, как будто бархат. Повсюду закорючки китайские, японские, и на крышке дракон и какая-то птица вроде петуха.

— А размер?

Луганский показал что-то размером с большую книгу.

«Металлический ящик, который запирается на ключ, — это шкатулка для пистолета. Хитрит, что ли?»

Но старший Луганский не кривил душой, поскольку сам быстро проговорил:

— Очень опасаюсь, не с оружием ли.

— Сын не говорил, что там внутри?

— В том-то и дело, что нет.

Тут приблизилась чуткая Мария Ильинична, сообразив, что что-то проходит мимо ее внимания, и тотчас заговорила:

— Вот видите, Николай Николаевич, ничего не повреждено, не взломано…

— А давайте проверим еще раз, — добродушно предложил капитан, — окошки проверим, двери.

Для успокоения совести хозяев он их осмотрел — все было в целости, ничего не тронуто, не повреждено.

— И вы говорите, что никого постороннего в доме не было? И ключей не теряли?

Сорокин задал еще несколько вопросов, и старики отвечали чистосердечно, было заметно, что ничего не скрывают. Создавалось впечатление, что их метания и недоговорки вызваны не тем, что они хотят что-то скрыть, а тем, что они не знают, что именно пропало в этой самой шкатулке. И конечно, беспокоятся — что отвечать Сереженьке, когда тот нагрянет, — а ведь он всегда появляется неожиданно. Никто не знает, где в настоящее время герой-летчик, даже его родители.

Сорокин спросил, не пропало ли что еще. Луганский-старший пожал плечами, а Мария Ильинична снова принялась мяться, смущаться и лишь после того, как получила заверения, что, мол, важна каждая деталь, призналась:

— Сереженькин мишутка пропал, — и покраснела.

Сорокин сначала не понял, потом понял и подавил улыбку. Ну иной раз непросто принять, что эта глыба в генеральском мундире когда-то носила рубашечку и играла с «мишуткой». К тому же грех смеяться, это не просто «мишутка», а Сереженькин, для мамы это целая вселенная и куда важнее, чем все шкатулки, вместе взятые. Николай Николаевич спросил, сможет ли она его описать, Мария Ильинична попросила подождать и приволокла откуда-то фото кабинетного формата. На нем сидела она сама, конечно, куда моложе, стоял собственной персоной Даниил Тимофеевич, а Сергей Даниилович, лет трех от роду, в рубашечке, как раз восседал у мамы на коленках, одной рукой обнимая за шею ее, другой — того самого мишутку.

«Батюшки мои! — подумал капитан, ощущая некоторую оттепель в сердце. — Сразу видно, будущий герой. А между прочим, медведь хоть куда, даже мордой похож на настоящего, и куда красивее, чем те артельные, которые завозят иногда в культтовары.

Мишутку жалко, и Марию Ильиничну жалко. Но еще больше капитану было жаль себя и своих архаровцев, потому что пропажа игрушки ни на что другое не указывает, как на то, что это, бесспорно, «дефективных» рук дело.