– Хуже всего то, – снова заговорила прачка, – что бедняжка умерла не сразу. Когда ее сняли с двери, она пришла в себя!

Слова застряли у нее в горле. Не в состоянии продолжать, она отвернулась и подняла взор к куполу собора. По легкому шевелению ее губ Макиавелли понял, что она молилась.

– Вы знаете, что видела та монашка?

За прачку ответила старуха:

– Она заметила, что убийц было несколько. Один очень высокий, а другой куда меньше ростом.

– Их было только двое?

– Нет, – прошептала она еще тише, – был еще один. Монах! Монах из монастыря Сан‑Марко!

– Она его узнала?

– Нет, но она видела его сутану. Черно‑белую!

Старуха уже не говорила, а изрыгала слова. Человек с изрытым оспой лицом присоединился к их разговору:

– Это может быть только проклятый доминиканец! Все по горло сыты им и его приспешниками. Они уже сожгли наши публичные дома и трактиры, а теперь убивают наших дочерей!

– Верно, – усердствовала старуха, – пора этому положить конец! Они за все поплатятся!

Ропот толпы постепенно усиливался, пока не перешел в глухой рокот. Со всех сторон раздавались гневные выкрики:

– Смерть монаху!

– Повесим их всех!

– Савонарола, убийца детей, ты заплатишь за все преступления!

Испуганный силой народного негодования, Макиавелли оттеснил Боккадоро в самый дальний угол площади.

Многие из этих людей слушали проповеди Савонаролы и участвовали в его шествиях. Еще неделю назад они были готовы защищать его любой ценой, и вот теперь в их выкриках звучала ненависть и жажда мести. Бесчинства Валори и его сторонников вызвали мощное сопротивление. Их ярость оборачивалась против них самих. Одно неудержимо вытекало из другого, и слишком очевиден был неотвратимый исход.

Надо было найти убежище для Боккадоро, пока народный гнев не стал неуправляемым. Уходя, Макиавелли еще раз обернулся и посмотрел на все прибывавшую толпу перед баптистерием.

Подозрение превратилось в уверенность: уже слишком поздно.

15

Марсилио Фичино жил неподалеку от монастыря Сан‑Марко, над которым нависла главная угроза со стороны мятежников. Дверь открыла Аннализа. Радостно улыбаясь, она бросилась в объятия жениха, но тут же отстранилась, когда увидела его спутницу.

– Аннализа, позволь представить тебе Боккадоро.

Племянница Фичино окинула девушку холодным и недоверчивым взглядом.

– Очень рада, – только и сказала она голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

– Я тоже. Мне очень приятно с тобой познакомиться.

Боккадоро сказала это медленно, подчеркивая каждое слово, и смотрела ей прямо в глаза.

Макиавелли вдруг почувствовал себя виноватым оттого, что так легко поддался обаянию продажной женщины. Непреодолимое влечение, которое она вызывала у мужчин, сковывало все его движения. Рядом с ней он чувствовал себя насекомым, летящим на огонь свечи, понимая, что рискует сгореть, если окажется слишком близко, но не в силах освободиться от ее чар.

Он подошел к Аннализе, и его пальцы скользнули по руке девушки. Этого оказалось достаточно, чтобы вернуть ей уверенность. Она повернулась и знаком предложила им следовать за собой.

Когда гости вошли, Марсилио Фичино ужинал. Он поднялся, чтобы встретить их. Гвиччардини, сидевший напротив него перед огромным блюдом макарон, буквально застыл на месте. Макаронина, которую он как раз в это время пытался проглотить, так и осталась висеть в воздухе. Веттори проявил больше сдержанности и только уставился на Боккадоро с вожделением.

Смущенный поведением друзей, Макиавелли тем не менее представил их.

– Боккадоро, знакомься, это Марсилио Фичино, последний философ, достойный этого звания.