– Боккадоро, знакомься, это Марсилио Фичино, последний философ, достойный этого звания. А те два оболтуса в конце стола – Франческо Веттори и Пьеро Гвиччардини.

Чиччо вскочил на ноги, при этом его стул с ужасным грохотом опрокинулся на пол.

– Можешь звать меня Чиччо. Так меня зовут друзья.

Веттори в свою очередь поднялся и, обойдя стол, подошел к Боккадоро. Он взял ее руку и приложился к ней губами.

– Меня зовут Франческо. Если тебе понадобится помощь, я буду рядом.

– Спасибо, я подумаю об этом, – тихо сказала она.

– Я на это очень надеюсь!

Видя замешательство своей собеседницы, Веттори отпустил ее руку и вернулся на место.

– Вы, наверное, проголодались? – спросила племянница Фичино.

На самом деле ее вопрос был обращен прежде всего к Макиавелли, но Боккадоро утвердительно кивнула.

– Хорошо, сейчас принесу макароны.

– Подожди!

Голос Боккадоро прозвучал так резко, что Аннализа вздрогнула.

– Можно, я тебе помогу?

– Э… конечно…

Бок о бок девушки вышли из комнаты. Фичино проводил их взглядом, потом повернулся к Макиавелли:

– Слышал последние новости, Никколо?

– Трудно было не услышать.

– И что ты об этом думаешь?

– Я слишком хорошо вас знаю и думаю, что за вашим вопросом что‑то кроется…

– У меня действительно есть на этот счет свои соображения, но с возрастом я стал слишком осторожен. Я жду, что ты подтвердишь мою гипотезу.

– Все очень просто. Они всегда точно знают, что делают. И они слишком хитры, чтобы так легко попасться.

– Значит, они намеренно дали себя увидеть? – спросил Гвиччардини, вновь принимаясь за еду. – Опять все было подстроено?

– Да, у меня сложилось такое впечатление.

Фичино продолжал:

– Я счастлив отметить, что годы еще не произвели в моем мозгу непоправимых разрушений. Именно к этому выводу пришел и я.

– Но зачем они подвергались такой опасности? – задал вопрос Веттори. – Их едва не схватили!

– Все было рассчитано, Франческо. Монашка, которая их застала на месте преступления, не представляла для них никакой опасности. Они и хотели, чтобы их увидели и знали, кто они… или, вернее, думали, кто их главарь.

– Савонарола…

– Его никто с уверенностью не опознал, – продолжал Фичино, – но все улики против него: монах, к тому же доминиканец… Этого более чем достаточно, чтобы его обвинить.

На лице Макиавелли отразилось сомнение:

– Между ними не было никакой связи. Ведь в тот день карлик гнался за мной.

– Прости мне такое утверждение, Никколо… Но, несмотря на то что я этому несказанно рад, я все‑таки сомневаюсь, чтобы он мог упустить тебя два раза подряд.

– По‑вашему, он оставил меня в живых умышленно?

– Чем больше я размышляю, тем больше убеждаюсь, что ты с самого начала служишь для них чем‑то вроде наживки. Не знаю, почему они выбрали именно тебя, но, похоже, они с тебя глаз не спускают.

– Сен‑Мало заманил меня в этот переулок, а его убийца заслонил мне дорогу. Что мне оставалось, как не броситься в объятия Савонаролы…

– Боюсь, что так.

– Но зачем?

– Чтобы состряпать несуществующую связь между Савонаролой и убийствами. Даже если он в них не замешан, он все равно был там, когда карлик убивал этих несчастных. В сознании людей он все‑таки причастен. Только это имеет значение.

– На такой грубый обман никто не поддался бы!

– Чем многочисленней толпа, тем она доверчивей, Франческо.