Кевин снова привлек ее к себе:

– Ты же знаешь, как я тебя люблю.

Она уткнулась ему в плечо и промолчала.

– Зачем ты от меня таишься? – мягко упрекнул он. – Признайся, за что ты дала взятку хранителю печати?

Ответ Мары прозвучал с неожиданной резкостью:

– Почему я должна тебе во всем признаваться?

– Как это почему? – Кевин даже привстал от растерянности. – Неужели я для тебя ничего не значу?

– Ты очень много для меня значишь, – вырвалось у Мары. – Ты для меня все.

– Тогда скажи, что за документ ты получила в Кентосани. Я знаю, это как то связано с Мидкемией.

– От Аракаси ты не мог этого узнать, – заметила Мара с прежней резкостью в голосе.

– Конечно нет. Я подслушал.

Это беззастенчивое признание вызвало у нее вспышку гнева.

– Содержание документа будет известно только мне и моему мастеру тайного знания. Так я решила.

Окончательно убедившись, что у Мары есть какая то тайна, которая может обернуться бедой для его соотечественников, Кевин проявил настойчивость:

– Ты же сказала, я для тебя кое что значу. Ответа не было. При свете луны он заметил, как окаменело лицо Мары. Не догадываясь, что ее раздирают внутренние противоречия, Кевин потянулся к ней:

– Неужели после стольких лет близости мы перестали друг другу доверять? Мара, если ты чего то боишься, зачем держать это в себе?

Она отпрянула. У Кевина перехватило дыхание от обиды и неожиданности.

– Чего мне бояться?

По ее ледяному тону никак нельзя было догадаться, что вопрос мидкемийца задел ее за живое. Она и вправду боялась – что Кевин забрал над ней слишком сильную власть, что из за него она перестала разбираться в своих чувствах. Сухо, даже враждебно она произнесла то единственное, что могло воздвигнуть между ними стену:

– Ты раб. Рабу не пристало рассуждать, боюсь я или не боюсь.

Кевин взвился:

– Вот как? Просто раб, что то вроде скотины? – Покачав головой, он сделал над собой усилие, стараясь говорить спокойно. – А я то думал, что после похода в Дустари, после известной тебе ночи в Кентосани ты увидишь во мне нечто большее. – Кевина затрясло, но он собрал в кулак всю свою волю, чтобы, совсем по цурански, скрыть обуревавшие его чувства. – Ради тебя, госпожа, я убивал людей. В отличие от вас мои земляки не совершают убийства почем зря.

У Мары защемило сердце. Чтобы не разрыдаться, она напустила на себя еще большую суровость, словно рядом с ней был не возлюбленный, а заклятый враг:

– Не заносись. Ты забываешь, что рабу, взявшему в руки оружие, полагается смертная казнь. А ты – раб, точно такой же, как все остальные. Чтобы получше это усвоить, ты сейчас же уйдешь из моей спальни и проведешь остаток ночи в невольничьей хижине, вместе со своими хвалеными земляками.

Кевин был так потрясен, что не сразу понял весь смысл этих слов.

– Прочь! – бросила Мара, будто вынесла окончательный приговор. – Я приказываю!

Даже охваченный яростью, Кевин сохранял выдержку. Поднявшись с постели, он взял с сундука штаны, но не торопился их надевать. Обнаженный, высокий, он горделиво расправил плечи и ответил:

– Я едва не предал своих друзей, когда стал делить ложе с их угнетательницей. Пусть они варвары и рабы, но они знают цену верности. Счастливо оставаться, – закончил он, резко повернулся и ушел, не поклонившись.

Мара долго сидела в неподвижности. Когда у нее из глаз наконец хлынули слезы, Кевин уже тихонько стучался в окно хижины, где ночевал Патрик.

– Кев? – удивленно спросил сонный голос. – Ты ли это, братишка?

Только переступив через порог, Кевин вспомнил, что в невольничьих хижинах нет светильников.