Мара подступила еще ближе и дружески взяла Хокану за руки.

– Надо было мне выйти к тебе навстречу непричесанной, в измятом платье – зато вовремя, – шутливо посетовала она.

Хокану не спешил отпускать ее руку. Кевину привиделась в этом хозяйская властность. Молодой посетитель прятал радость и нетерпение под маской невозмутимой вежливости, и эта манера вызвала у варвара прилив безотчетного негодования.

– В другой раз так и сделай, – пробормотал мидкемиец себе под нос.

По наблюдениям Кевина, госпожа не давала спуску мужчинам из числа подданных, а также редким посетителям. Почему же она робела в присутствии Хокану? Похоже, его общество было ей в радость; не без видимого удовольствия она позволила усадить себя на подушки, а потом с несвойственной ей мягкостью попросила Кевина подать угощения. Хокану взял с подноса пиалу винных ягод и бокал шербета, а сам с любопытством оглядел мидкемийца.

– Подумать только, тебе удалось приручить этого дикого сарката. Сразу видно – он знает свое место.

Мара поднесла к губам чашку чоки, чтобы спрятать улыбку.

– Хорошо, что это сразу видно, – невозмутимо ответила она. – Ну, а тебе удалось купить рабов для осушения болот, как наказывал твой отец?

Сверкнув взглядом, Хокану опустил глаза:

– Дело разрешилось благополучно. – Видимо, он помнил, что Мара и сама не склонна была обсуждать с ним покупку мидкемийцев, поэтому он перевел разговор на Кевина, словно тот был бессловесной скотиной. – Похоже, этот рыжий варвар вынослив, как бык. На расчистке пастбищ такой может работать за десятерых – только погоняй!

Кевин раскрыл рот, чтобы без обиняков предложить этому гордецу помериться силами, но Мара его опередила. Побледнев как мел, она зачастила:

– Раб, ты здесь больше не нужен. Пришли сюда Мису, а сам отправляйся во двор, где стоит караван господина Хокану, и разыщи Джайкена – будешь делать, что он прикажет.

Кевин скривил губы в полуулыбке, отвесил поклон – правда, не такой низкий, как подобало рабу, – и с удовлетворением отметил, что Мара ерзает как на иголках. Свысока взглянув на Хокану, он резко повернулся и вышел. Однако его уход не произвел желаемого эффекта: от наблюдательного взгляда Хокану не укрылось, что дюжего камердинера обрядили в куцую, готовую лопнуть рубаху.

Оказавшись за дверью, Кевин услышал брошенную ему вслед насмешку, которая граничила с непристойностью, тем более что предназначалась для женских ушей. Мидкемиец пришел в бешенство, но на удивление быстро отрезвел: словно впервые увидев себя со стороны, он признал, что это банальная ревность, и тихо чертыхнулся.

Кевин не мог и помыслить о том, чтобы увлечься Марой. Если он намеревался чего то добиться от этой женщины, то, уж конечно, только хитростью, а не любовью – любовь могла привести на виселицу, но никак не на свободу.

От ночного ливня остались одни воспоминания. На дворе снова клубилась пыль. Все огороженное пространство заполонили повозки и распряженные нидры. Перекрикивались погонщики, громко фыркали быки.

Рабы сбились с ног, разнося охапки травы, похлебку из тайзы и ушаты с водой. Кевин пробирался сквозь толчею, думая о своем, и едва не зашиб Джайкена.

Невзрачный хадонра с воплем отскочил в сторону. Задрав голову, он уперся взглядом в необъятный торс мидкемийца, на котором лопалось любое цуранское одеяние, и рявкнул:

– Какого черта ты тут болтаешься?

– Гуляю, – как ни в чем не бывало ответил Кевин.

Джайкен готов был растерзать его на месте.

– Я до тебя еще доберусь! А ну, принимайся за дело! Будешь носить воду рабам караванщикам. Да только посмей задеть кого нибудь из господ – пожалеешь, что на свет родился!

В присутствии властительницы управляющий всегда держался тихо, как мышь.