– Ну разве не чудесно? – уже в который раз спросил Николас.

– Мы очень рады за тебя, – улыбнулся Тим. – За это надо выпить.

Эйвери, чья коричневатая, цвета яичной скорлупы лысинка поблескивала в электрическом свете, нарезал свиное филе такими тонкими кусочками, что они мягкими розовыми стружками падали на мраморную разделочную доску. В пароварке томился настоящий томатный суп. В чашке оттаивал базилик, сорванный еще летом и незамедлительно замороженный в кубике льда. Эйвери закончил резать филе, выпил немного «Шато дуази даэн» и пришел в почти умиротворенное состояние. Почти, но не вполне. На горизонте перед его мысленным взором маячило небольшое облачко и вновь и вновь представала маленькая картинка – даже не картинка, а виньетка.

Тим и Эсслин стоят в буфете, склонив друг к другу головы. Эсслин что то негромко говорит. Входит Эйвери, и они сразу отходят друг от друга – не с виноватым видом (Тим никогда ничего не делает с виноватым видом), но тем не менее торопливо. Эйвери прождал несколько томительных дней, пока не решился наконец спросить у Тима, о чем была та беседа. Тим ответил, что не помнит никакой беседы. Нехорошо. Эйвери перевел разговор на другой предмет. А что оставалось? Но потом был еще более неприятный момент.

Когда все в растерянности толпились за кулисами, кровь Эсслина текла на сцену, а Гарольд бушевал, Эйвери шепнул:

– Это заставит его позабыть об освещении. Пожалуй, нам, в конце концов, вообще не придется от него уходить.

А Тим ответил:

– Нет. Теперь нам непременно придется уйти.

– Что значит теперь ?

– Что?

– Ты сказал: «Теперь  нам непременно придется уйти».

– Ничего подобного я не говорил. Ты выдумываешь.

– Но я отчетливо слышал…

– Ради бога! Перестань ко мне приставать.

Эйвери, конечно, перестал. А теперь, не вполне умиротворенный, сквозь просветы между зелеными крапчатыми листьями сансевиерии наблюдал за своим возлюбленным, который благодушно провозглашал тост за здоровье Николаса.

– Должен сказать, – подал голос Эйвери, прилагая особое усилие, чтобы отбросить свои страхи в сторону, – мне даже жаль, что больше нельзя позлословить насчет Эсслина.

– Не понимаю, почему нельзя, – ответил Тим. – Пока он был жив, тебя ничто не останавливало.

– Э э э… – Эйвери взял тяжелую металлическую кастрюлю, влил в нее кунжутного масла и добавил щепотку аниса. – Тогда половину удовольствия доставляла возможность, что это каким нибудь образом дойдет до него.

– Том сказал, что мне следует обзавестись собственным адвокатом, – сказал вдруг Николас. – Он думает, будто это я.

– Если бы он так думал, мой дорогой мальчик, – возразил Тим, – ты бы здесь не сидел.

Николас опять развеселился и в третий раз спросил, как они думают, будут ли у него проблемы с получением стипендии для учебы в театральной школе. Эйвери достал жгучий перец и бросил в кастрюлю пару стручков. Он гремел своей кастрюлей гораздо громче необходимого. При гостях он делал это часто. Эйвери по детски боялся, не забыли ли они, что он стоит тут за монстерой и филодендроном, а если и помнят, то благодарны ли, что он изо всех сил старается ради них.

Николас повалился на малиновый атласный диван, украшенный оборочками и фестончиками, похожий на большую ракушку, и отхлебнул вина. Он любил гостиную Тима и Эйвери. В ней причудливо сочетались роскошь и строгость, и с затейливо украшенным диваном соседствовало неброское кресло Тима, а с двумя низенькими столиками из итальянского стекла – великолепный бронзовый шлем, лежавший на боку возле книжных полок.