– Моцарт? Он, в отличие от Сальери, не «видит» Бога как нечто отдельное. Музыка и Бог для него едины. Твое исполнение неверно с самого начала. Поэтому и получается неубедительно.

– Я знаю! – Николас ударил себя по лбу. – Знаю.

– Перестань думать о словах и слушай музыку…

– Тут нет никакой музыки.

– …которая звучит у тебя в голове, глупенький. Если ты произносишь прочувствованную речь о музыке, ты должен слышать музыку. Все остальные сцены или сопровождаются, или предваряются музыкальными номерами. А эта сцена очень… суха. Поэтому ты должен побольше послушать Моцарта и понять, какая мелодия вызывает у тебя нужную эмоцию, и проигрывать ее у себя в голове во время своего монолога. Конечно, ты ничего не должен. – Дирдре внезапно покраснела. – Только если захочешь сам.

– Да, я этого и хочу! Уверен, что это… Это великолепная идея!

– Ты мне мешаешь.

– Извини.

Николас взглянул на склоненную голову, испачканные мелом джинсы Дирдре. Он, в отличие от остальных членов труппы, по достоинству оценивал ее мастерство сценического работника. Но он никогда не обсуждал с ней постановки и, хотя знал о ее режиссерских амбициях, считал (как и остальные члены труппы), что в этом качестве она будет ничем не лучше Гарольда. Теперь же он смотрел на нее, как в голливудском фильме мужчина смотрит на девушку, которая только что сняла очки и распустила волосы.

– Чудесная пьеса, как ты считаешь? – сказал он.

– Очень впечатляющая. Я смотрела ее в Лондоне. Но буду рада, когда мы ее отыграем. Мне не нравится, как у нас идут дела.

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего особенного. Но чувство неприятное. Я смертельно хочу заняться «Дядей Ваней». Я просто обожаю Чехова, а ты? – Она взглянула на него сияющими глазами. – Даже «Вишневый сад» после всего, что сотворил с ним Гарольд… Многое все таки уцелело.

– Дирдре, – Николас проследовал за кулисы, где она с блокнотом в руке начала проверять реквизит для первого действия, – почему ты… то есть… тебе следовало бы перейти в другую труппу. Где ты смогла бы работать по настоящему.

– Других здесь нет. Самая близкая – в Слау.

– Не так далеко.

– Для этого нужен свой транспорт. По крайней мере, вечером. А я не могу позволить себе содержать машину. Мой отец… Его нельзя оставлять одного. Мне приходится нанимать сиделку, чтобы присматривала за ним по вечерам, когда я в театре.

– Понимаю.

А видел он зияющую бездну одиночества, творческое воображение, которое тщетно стремилось выразить себя, задушенные, нереализованные мечты – и от всего этого ему сделалось стыдно и неловко. Он чувствовал себя одним из тех жутких типов, которые при посторонних задирают одежду и показывают свои послеоперационные шрамы. Понимая, какой неудачной была эта аналогия и какой банальной будет его следующая реплика, Николас пробормотал: «Не повезло тебе, Дирдре» – и спустился со сцены. Наверное, чтобы преодолеть этот неловкий момент, он взял в руки бандероль.

– Гарольду подослали бомбу?

– Замаскированную под книгу.

Николас чуть сдвинул коричневую обертку, слабо закрепленную клейкой лентой, и попытался заглянуть внутрь.

– Не надо! – крикнула Дирдре. – Он скажет, что кто то пытался ее открыть. И непременно обвинит меня.

Но Гарольд не заметил в посылке ничего подозрительного. Он приехал немного позже обычного и переобувался в свои украшенные монограммой режиссерские туфли, когда Дирдре подала ему книгу. Было время, когда Гарольд перед репетициями всегда разувался, объясняя, что лишь так он может постичь истинный дух пьесы.