– Вам смешно?

– Со времен Черной смерти ничего смешнее не было, – ответил Борис.

– Ладно, – сказал режиссер. – Колин!

Кто то услужливо подхватил его возглас за кулисами, потом в гримерной, и наконец слабое эхо послышалось где то под сценой.

– Хорошенькое дельце, – пробурчал Гарольд и снова затопал ногами. – Как будто ждешь главного свидетеля в Олд Бейли .

Колин явился со стружкой на плече – своего рода знаком отличия, с молотком в руке и со своим привычным видом человека, которого оторвали от серьезной работы ради прихоти играющих детей.

– Ты знал, сколько человек может выдержать этот помост. И мне кажется, ты собирался его укрепить.

– Я и укрепил. В углах, где сходятся основные опоры, я приколотил деревянные бруски. Сейчас покажу.

Колин прошел среди еще лежавших на сцене актеров, приподнял помост, потом сказал:

– Разрази меня гром. Какой то придурок их отодрал.

– О боже! – Гарольд уставился на актеров, один или двое из которых по прежнему чуть слышно всхлипывали от смеха. – Вам нечего делать в театре, никому из вас. Вы не годитесь даже на то, чтобы подметать сцену. Колин, приколоти бруски заново. И пожалуйста, продолжим.

Когда он возвращался на свое место, Клайв Эверард, почти не пытаясь понизить голос, сказал:

– Да у него не получится даже справить нужду в открытый люк, а он спектакли ставит.

Гарольд замер, обернулся и в гнетущей тишине проговорил:

– Ты, конечно, понимаешь, Клайв, что в моей следующей постановке тебе роли не видать.

– Да ладно… А я рассчитывал на роль Телегина.

– Да ладно, – повторил Гарольд. – Отныне можешь рассчитывать на роли разве что в каком нибудь другом театре. Лучше всего – на какой нибудь другой планете. А теперь я хочу довести пьесу до конца без каких бы то ни было перерывов.

Остальные хотели того же. Но нервы у всех были уже на пределе. Актеры постоянно обменивались колкостями. Предметы реквизита сбивались с пути, словно заблудшие овцы. Декорации сполна познали мудрость ненадежности, и по крайней мере одна дверь вылетела на сцену так же резво, как вышедший через нее актер. Когда отзвучали заключительные аккорды финального траурного марша, актеры собрались на сцене угрюмой неприкаянной толпой. Гарольд в отчаянии воздел руки над головой и присоединился к ним.

– Высказывать замечания бессмысленно, – сказал он. – Не знаю, с чего начать.

Это признание, никогда еще не слетавшее с его уст, заставило самого режиссера содрогнуться не меньше, чем актеров.

– Вы все одинаково плохи и позорите наше дело.

И он ушел, не переобув свои вышитые режиссерские туфли и даже не надев пальто.

Не успел он уйти, как обстановка разрядилась. Напряжение спало, послышались смех и шутки по поводу того, кем себя возомнил Гарольд.

– Лично мне уже надоело восклицать: «Хайль Гарольд!» – сказал Борис.

– По моему, угодить ему невозможно, – сказала Роза. – Чувствуешь себя, будто в Советском Союзе.

– Это не имело бы значения, если бы он знал свое дело, – прошипел один из Вентичелли.

– Точно, – согласился другой. И добавил на ухо Эсслину: – Назревает бунт.

Большевистское восстание еще продолжалось, когда Райли вдруг выбежал из прохода между рядами и выскочил на сцену. Старшеклассники, не знавшие его повадок, и Эйвери, знавший их слишком хорошо, выдохнули: «О нет…»

Кот всем туловищем припал к полу. Его ноги задрожали мелкой дрожью, плечи сжались и резко задергались.