– Надо ли как то особо подчеркивать слова «che gioia» ?

– Что?

– Извини. Честно говоря, дело в том, что… Я не совсем уверен, что означают эти слова.

Молчание.

– Может быть, просветишь меня?

Долгая пауза.

– Какой cattivo , – пробормотал Клайв.

– Ты что, не знаешь? – спросил Гарольд.

– Боюсь, что нет.

– Ты хочешь сказать, что полтора месяца раз за разом повторял эту реплику и не знал, что она означает?

– Получается, так.

– И ты считаешь себя актером?

– Я точно так же считаю себя актером, как ты себя – режиссером.

Последовало еще более продолжительное молчание. Потом, как показалось всем присутствующим, в воздухе возникло легкое дрожание, напоминающее отдаленный барабанный бой.

– Пытаешься меня подколоть? – негромко произнес Гарольд.

– Думаю, в этом нет необходимости, – пробормотал Дональд.

– Нет, конечно, Гарольд. Но я думаю…

– Я не собираюсь переводить для тебя эту фразу. Делай свою работу сам.

– Ну, она кажется немного…

– Продолжаем. И никаких перерывов. Мы и так потеряли уйму времени.

Эсслин пожал плечами и неторопливо побрел обратно, и по наступившей тишине было понятно, что ожидания присутствующих не оправдались. Все явно рассчитывали на новое столкновение между Гарольдом и Эсслином, а оно закончилось, едва успев начаться. Но разочарование продлилось недолго, ибо спустя несколько минут Эсслин снова остановился и сказал:

– Думаете, он правда и пальцем не притрагивался к Катерине?

– Конечно, правда! – вскричал Гарольд. – С какой стати он будет лгать самому себе?

Затем последовали уточнения по поводу дворцового этикета, вопросы о том, долго ли должно звучать адажио во время сцены в библиотеке и где должен стоять рояль. Гарольд снова направился к рампе, и веко у него неистово дергалось.

– Если все эти вопросы возникли у тебя раньше, – холодно проговорил он, – позволь полюбопытствовать, почему ты задал их в последний момент?

– Потому что я тут не главный. Я ждал, пока ты сам их затронешь. Но поскольку ты этого делать явно не собираешься, мне показалось, что и пьесе, и нашему театру будет во благо, если я что нибудь скажу.

– Если ты задумался о благе нашего театра, Эсслин, то скоро свиньи научатся летать.

После этого обмена «любезностями» все пошло наперекосяк. У Китти постоянно сползал набрюшник. Она все время его поправляла и каждый раз все сильнее заливалась смехом. Наконец Гарольд поднялся и накричал на нее, после чего она ударилась в слезы.

– Это не так то просто, – всхлипывала она, – если на самом деле быть беременной.

– А если не на самом деле, то легче? – спросил Гарольд. – Кто там у нас отвечает за костюмы?

Он топал ногами и скрипел зубами, пока Джойс не перевязала набрюшник собственноручно, тем самым обеспечив будущему ребенку Моцарта полную безопасность. Потом на реквизиторском столе не оказалось нотной бумаги. И гусиного пера. И накидки для Китти. Дирдре извинялась и клялась, что в начале репетиции все было на месте. У инвалидного кресла Сальери заело колесо, а золоченые подлокотники, не до конца высохшие, отпечатались на белом атласном костюме императора Иосифа.

Но больше всего волнения и смеху было, когда рухнул помост со зрителями, собравшимися на первый спектакль «Волшебной флейты». Представители венской черни жевали сосиски, курили трубки, рыгали, перебрасывались шутками, толкались и всячески переигрывали, и все это под аккомпанемент грубых возгласов. Большинство бормотали что то невнятное, но один сознательный бюргер подошел к делу добросовестно и восклицал: «Gott in Himmel!»

Когда над головами у них зазвучал знаменитый «Heil sei euch Geweihten» , помост скрипнул, затрещал и накренился, а простонародье с истерическим визгом повалилось на середину сцены.