Выпускал наряды этим утром замполит. Черепанова буквально только что зашил санитар после ранения. Медика прислали из отряда еще ночью, да только он сидел у нас до самого рассвета. Прапорщик отказался от медицинской помощи и повел нашу, перевооружившуюся группу в поиск.

Шеф же до сих пор не вернулся. Он оставался в тылу, вместе с начотряда, руководившим поиском, и сложно было сказать, когда же Таран вернется на заставу.

— У меня до двадцати часов наряд, — напомнил я, — если новая сработка, мне снова дорога на Границу.

Уткин устало покивал.

Когда мы проходили мимо дверей сушилки, я замер. Услышал за ними тихое бренчание гитары.

— Чего это они? — Удивился Вася.

Я молча приоткрыл дверь. Сержант Мартынов, державший на колене небольшую классическую гитару, поднял на меня взгляд. Он сидел в окружении остальных пограничников, участвовавших сегодня в ночном бою.

В сушилке клубился табачный дым, он поднимался к потолку и повисал там, становившись похожим на жиденький туманчик.

— Саша? — Сказал Стас Алейников и затянулся. — Чего ты там? Заходи.

— Ну я пойду… — тихо сказал Вася, — служба.

Теперь ему кивнул уже я.

Вася ушел, а я зашел в сушилку, закрыл за собой дверь.

— А знаете эту? — Спросил Дима Синицын, и затушил бычок в банке от консервов, — сержант, удружи. Дай-ка гитарку.

Мартынов передал ему шестиструнную. Димка поудобнее устроился на табурете, положил гитару талией на калено, грифом немного вверх. Тихо заиграл нехитрые аккорды.

Я улыбнулся. Прошел и сел на свободный табурет. Под тихую музыку лица пограничников сделались серьезными. Знал я, что не в мелодии дело. Дело в бою, который мы сегодня пережили.

И Черепанов, на лбу которого красовалась теперь аккуратная повязка, и суровый Мартынов, и Стасик Алейников — все молчали. Слушали. Только радиста Гамгадзе не было среди них. Грузин, видимо, был занят чем-то по службе.

Вдруг Синицын запел тихим, высоковатым, но бархатным голосом:

Тревога! Тревога!

— Тревожные трубы зовут.

Нас очень немного

Солдат, что в тревоге живут.

Тревога возможна,

И служба тревожна.

Стоит на границе солдат,

Ни шагу вперед,

Ни шагу назад.

Стоит на границе солдат,

Ни шагу вперед,

Ни шагу назад.

— Конечно, знаем, — рассмеялся Стасик тихо, — это ж с Алого. Ты ее в прошлом месяце услышал, когда мы кино смотрели.

Пограничники, даже старшина Черепанов, держащий в еще немного трясущихся пальцах сигарету, рассмеялись. Я улыбнулся.

— Так хорошая же! — Заулыбавшись во все тридцать два, возразил Синицын.

— Хорошая, — хмыкнул Мартынов.

— Дай-ка гитару, — вдруг сказал я, и все погранцы разом уперли в меня свои несколько удивленные взгляды.

— А ты что, Сашка, тоже умеешь? — Удивился Синицын.

— А вот дай сыграть, и скажешь потом, умею или нет, — с улыбкой ответил я.

Синицын поозирался, как бы ожидая одобрения от остальных, и передал мне гитару. Я поудобнее устроил ее на коленях, положил грубоватые пальцы на жесткие струны. Медленно заиграл.

Спокойная, немного грустная мелодия зазвучала в сушилке. Лица парней, несколько мгновений назад повеселевшие от шутки Алейникова, вдруг снова немного погрустнели. Взгляды стали задумчивыми и блестящими от каких-то воспоминаний.

Потом я тихо запел:

Часто ночью она мне приснится,

Про нее эту песню споем.

Я не только служил на границе, —

Она в сердце осталась моем.

Где-то за курганами ветром степь ложится,

Где-то за барханами райские места.