Топорков взял второй пистолет, поставил коробку на пол и принялся пятиться назад, отсчитывая десять шагов.

Иннокентьевский понуро смотрел на него. Его руки повисли безвольно, как плети.

– Ну же, господин Грушницкий! Прошу вас, стреляйте! – услышал режиссер бодрый голос. Словно очнувшись, он осознал, что напротив него стоит человек с пистолетом, который называет его чужим именем и желает, чтобы он, Иннокентьевский, в него выстрелил.

«Но с какой стати? – мучился режиссер. – Зачем?.. А может, выстрелить в воздух? То есть в потолок… Надеюсь, пуля не отрикошетит мне в голову… Впрочем, может, этот негодяй как раз и ждет, чтобы я выстрелил в воздух?.. А сам потом преспокойно меня застрелит…»

– Стреляйте! – уже громче и настойчивее потребовал Топорков.

Иннокентьевский обессиленно стал поднимать свой пистолет, но, так и не приведя его в горизонтальное положение, опустил руку обратно и с видом мученика проговорил:

– Не могу…

– Трус! – рявкнул противник.

«Ладно, ладно… – Режиссеру показалось, что в этот миг он все-таки набрался решимости. – Надо стрелять, пока я готов… Он все равно не отстанет… Выстрелю, потом пусть делает, что хочет… Мне уже будет не важно… Не важно и не нужно…»

Иннокентьевский вскинул руку с пистолетом прямо перед собой и, не прицеливаясь, надавил на спуск…

Ничего не произошло. Только в пистолете что-то негромко щелкнуло.

Режиссер, точно отказываясь верить, еще раз поспешно взвел курок и нажал на спуск, на этот раз держа оружие дулом вверх. Результат был тот же. Пистолет был без пули.

– Брау, брау! – снова не к месту процитировал Тургенева Топорков. – Теперь, стало быть, моя очередь…

Актер вытянул руку с пистолетом. Иннокентьевскому почудилось, что он метит ему прямо в переносицу, и режиссер почему-то зажмурился…

Раздался выстрел – Иннокентьевского что-то резко толкнуло в сторону. Он кубарем покатился на пол. Его бок – режиссер не мог сейчас сосредоточиться и осознать, какой именно бок: правый или левый, – терзала невыносимая боль. Корчась на полу, он потянул руку к ране, и ему показалось, что она потонула в густой вязкой массе…

«Куда это он меня? Куда? Я умираю…» – думал Иннокентьевский и старался держать глаза закрытыми. Ему почему-то вдруг подумалось, что если он закроет глаза, то тут же умрет…

Над раненым склонился безжалостный визитер в фуражке.

– «Скорую»… «Скорую»… – Губы режиссера с трудом двигались. – Врача… Пожалуйста… Скорее…

– Я избавлю вас от мук, господин Грушницкий, – негромко произнес Топорков. – Вы упали со скалы и разбились. Но, к сожалению, еще не умерли. Мой долг – докончить начатое.

Иннокентьевский хотел было загородиться от убийцы руками, возразить, но силы уже отказывали ему.

В ужасе режиссер наблюдал за тем, как его противник взвел курок, наставил пистолет в грудь раненого и выстрелил.

Когда дым рассеялся, режиссера Иннокентьевского уже не существовало.

66

Майор Жаверов никак не мог избавиться от гнетущего чувства вины. В тот вечер, когда убивали Иннокентьевского, он допоздна прогулял с девушкой, вместо того чтобы предупредить всех, кого можно, об опасности, угрожающей режиссеру.

Конечно, просто так совпало, что именно в этот вечер майору неоткуда было позвонить… Но разве не обязан он был любой ценой отыскать действующий аппарат как можно скорее? Однако он махнул рукой, понадеялся на авось, тем более что рядом была девушка, красивее которой Жаверов никогда раньше не встречал.