Лихонин поморщился.

– Ага, вижу, он и вам не нравится, – обрадовался поддержке Топорков. – Впрочем, он никому не нравится. Слишком высокомерный… Так что о нем, думаю, никто и не всплакнет. А вы как мыслите?

Лихонин изобразил усмешку: конечно, кто же о таком плакать станет…

– Мало того что он высокомерный, – неприязненно продолжал Топорков, – он еще и хитрый… Трусливым его не назову – это, очевидно, не так. Но хитрый – весьма и весьма… Как-то вот он предвидел, что второй раз я с ним только через какое-то время пожелаю увидеться. И не успел я еще этого пожелать, а он вдруг резко меняет стратегию: осторожным становится… Как будто специально, чтобы меня позлить…

Лихонин приложил ладонь к шее и изобразил: может, все-таки за свою шкуру опасается?

– Это не основной его мотив, – покачал головой Топорков. – Если такой мотив вообще у него есть… Убежден, он делает это все лично для меня – устраивает спектакль, как Гамлет устраивал Клавдию. Видно, хочет мне показать и доказать, кто тут «истинный Гамлет»! Он сам, мол, со Свистуновским своим… И пока он своего добивается. Я, как видите, в замешательстве. Ума не приложу, как к нему подобраться…

Лихонин изобразил одной рукой тряпку и потряс на нее из другой руки, как из бутылки. А затем обхватил себе рот.

– Да здесь даже хлороформ нет возможности применить, – вздохнул Топорков. – Он, говорю же, один не остается… Не при свидетелях же его усыплять или тем более закалывать…

Лихонин стал тыкать указательным пальцем в грудь: мол, может, я смогу чем-то помочь?

– Даже не знаю, – с сомнением отозвался Топорков. – Не сомневаюсь, что вы бы смогли, но для вас это небезопасно… Вас ведь уже брал на подозрение майор этот… как там его?.. Нет, Василий Николаевич, не надо вам рисковать…

Лихонин усердно замотал головой: я не боюсь и хочу рискнуть!

Топорков еще раз глубоко вздохнул:

– Вы уверены?

Да, да, да! – радостно закивал Лихонин…

71

Следующим вечером, когда освобождался седьмой павильон, Лихонин стоял неподалеку от входа с ведром и шваброй. Завидев выходящего Овчинина, он выдвинулся вперед и поманил его пальцем.

– Что такое? – нахмурился Овчинин, но все-таки подошел.

Лихонин вытащил из кармана раскрытый блокнот и показал ему запись: «Задержитесь, пожалуйста».

– Зачем? – спросил режиссер.

Лихонин перевернул страницу: «Узнаете».

– Да не хочу я ничего узнавать! – взорвался Овчинин. – Если не хотите говорить толком…

Тут режиссер осекся и замолчал, увидев, что Лихонин в одну секунду стал багровым. Кулаки уборщика с силой сжались и слегка затряслись, хотя он и не пытался их поднять.

– Да, вы не можете говорить, я помню, – перешел на более спокойный тон Овчинин. – Но что вам стоило написать подробно, что вам… вас… Нет, я вообще не понимаю и не хочу понимать, зачем это я должен сейчас задерживаться!..

Кто-то из съемочной группы подошел к режиссеру:

– Григорий Михайлович, что-то не так?

– Все в порядке, – отмахнулся Овчинин. – Идите-идите, не беспокойтесь… Всего доброго, до завтра.

– Ну, хорошо, – пожал плечами коллега.