– Не исключаю, – подтвердил Жаверов.

– А знаете, что мне сейчас в голову пришло? – широко улыбнулся Носиков. – Только не смейтесь! Я вот подумал, что вы и меня очень даже можете подозревать… Мол, ходит тут какой-то такой, живо интересуется следствием и вообще на детективах помешан. И когда на Овчинина было покушение, он тут как тут! Это же гениальное алиби, не правда ли? Я, мол, спас очередную жертву, меня теперь нельзя подозревать! А сам после этого иду и убиваю кого-то уже по-настоящему. А визит к Овчинину – это все для отвода глаз, чтобы подозрения отвести…

– Ну и фантазия у вас, товарищ Носиков! – рассмеялся майор. – Тогда этот ваш напарник – какая-то исключительно благородная личность, если ради того, чтобы алиби вам обеспечить, он с открытым, так сказать, забралом заявился к известному режиссеру и стал ему угрожать… Его же теперь опознать могут.

– Так ведь опознали уже, – напомнил актер. – Воскресший Топорков к Овчинину явился – вот что получается. То есть, если б мы действительно были напарниками, этот его невероятный фокус и впрямь мог бы обеспечить алиби и мне, и ему самому, кем бы он там на самом деле ни был…

69

Режиссер Овчинин по-прежнему пренебрегал правилами собственной безопасности – словно нарочно, подолгу оставался на территории студии в одиночестве и задерживался по вечерам.

Пару раз он ловил артиста Носикова на том, что тот продолжает приглядывать за ним, и отнесся к этому крайне негативно. В первый раз он всего лишь сухо заметил актеру:

– Товарищ Носиков, прекратите свои наблюдения. Мне это неприятно, понимаете, когда за мной шпионят. Знаю, вы делаете это из благородных побуждений, но тем не менее прошу вас прекратить.

Во второй раз режиссер был более строг:

– Я вас, кажется, просил оставить меня в покое…

– Но, Григорий Михайлович… – взмолился было актер, однако Овчинин резко оборвал его:

– Никаких «но»! Слышать ничего не желаю. Я вас и впрямь хотел снять в следующем фильме, но теперь уже не знаю…

– Товарищ Овчинин, – укоризненно произнес Носиков, – как будто я об этом пекусь…

– Знаю, что не об этом, – кивнул режиссер, – однако благими намерениями дорога в любом случае вымощена сами знаете куда… Так что живите своей жизнью. Да и что с того, если меня, допустим, убьют? Для вас-то это разве большая потеря будет? Вы ведь даже не рветесь у меня сниматься. И экранизации Шекспира вам не нравятся…

– А вы не подумали, Григорий Михайлович, – обиженно возразил актер, – что меня потом совесть замучает, если с вами действительно что-то произойдет… Я же всю жизнь буду себя винить: мол, мог помочь и не помог!

Овчинин усмехнулся:

– Что ж, если у вас такая суровая совесть, то, когда она пристанет к вам насчет меня, вы ей скажите: «Я все сделал, чтобы ему помочь, но этот надменный осел Овчинин не позволил мне этого. Так что с меня взятки гладки». Вот и вся недолга, товарищ Носиков.

– Эх, Григорий Михалыч, Григорий Михалыч, – скорбно произнес артист. Но все-таки оставил Овчинина в покое – своих вечерних наблюдений за ним уже не возобновлял.

Однако после этого разговора оставшийся без опеки Носикова режиссер и сам прекратил свои демонстративные одинокие задержки по вечерам. Теперь он почему-то уходил вместе со всеми, хотя никто в его съемочной группе не придал этому значения. Если об Иннокентьевском действительно могли сказать, что он не на шутку опасается встречи с убийцей, то заподозрить Овчинина в трусости не мог ни один знавший его человек.