– Ты можешь быть уверена в одном: я всегда буду тебя любить.

– Спасибо. – Слезы покатились из ее глаз, и она сказала прерывистым шепотом: – И еще спасибо тебе за то, что ты показал мне прелести любви.

– Вечной любви. – Он поцеловал ее во влажные щеки. – Вместе с нашими детьми, будь то в Лионе, или Йоркшире, или же на каких нибудь Сандвичевых островах – какое это имеет значение, если мы будем с тобой?

– Как ты можешь говорить это, если мы не знаем…

– Мы остановим Наполеона, – уверенно сказал Симон. – Он не продержится больше нескольких месяцев. И тогда я увезу тебя в Англию и представлю всем тем членам моего семейства, которым я пожелаю тебя представить. А может, только своей сестре, – добавил он с еле заметной улыбкой.

– Ты не ладишь с…

– Это они не ладят со мной, – резко возразил он. – Но я не хочу сейчас говорить об этом. Предпочитаю более приятные темы – например, о дате твоего приезда в Брюссель!

– Это будет уже скоро, – пробормотала она и потянулась, чтобы поцеловать его и забыть обо всем. – И когда я снова тебя увижу, мы решим, какие имена будут у наших детей.

– В таком случае я должен приступить к делу, – с озорным видом сказал он.

– Начинай, – вполголоса дала согласие Жоржи, разводя ноги.

– Я не мог бы придумать более приятного подарка для себя по случаю моего отъезда.

– Я тоже.

– По случаю столь важного события я буду предельно осторожным.

– Только посмей!

Он засмеялся:

– Ты так восхитительно бесстыдна!

– Я научилась этому у тебя.

Симон улыбнулся ослепительной улыбкой.

– Я хотел бы поставить это в заслугу себе, но мне кажется, что твоя очаровательная пушистая киска и сама по себе весьма горяча, – сказал он, погладив волосы на лобке.

– Например, сейчас, когда она хочет ощутить его в себе. – Жоржи сжала ладонью восставший ствол.

– Повинуюсь, – пробормотал Симон с улыбкой, пошире раздвинул ей ноги и расположился между бедер таким образом, что тугой ствол соприкоснулся с пульсирующими губами. – Чтобы мы ощущали это целый месяц, – хриплым голосом проговорил он, входя в ее лоно. Он стал целовать ей ямку под шеей, а в этот момент головка его напряженного ствола коснулась устья матки, и они оба ощутили неукротимое пламя, разлившееся по всему телу и пронизавшее даже кости. Они занимались любовью с таким самозабвением и яростью, словно были последними людьми на грешной земле, словно после этого наступит конец света.

Она трепетала и вскрикивала, прижимаясь к нему, а он шептал ей в волосы:

– Не плачь, не плачь, я люблю тебя…

Их тела при каждом толчке все более и более распрямлялись и сплавлялись одно с другим, и это порождало ощущения гораздо более сильные, чем при обычном соитии.

И когда оргазмы сотрясли их тела, когда он щедро излил себя в ее лоно и они на какое то время словно впали в забытье, грядущая война была забыта, исчезли страхи и опасения. Они были просто мужчиной и женщиной, которые горячо любили друг друга.

– Ты моя, – выдохнул он, едва к нему вернулась способность говорить, и почувствовал себя так, словно они были Адамом и Евой и его задачей было населить мир людьми.

Все еще не имея сил произнести хоть слово, Жоржи смотрела из под томно полуопущенных ресниц на отца своего ребенка, чувствуя удивительную уверенность в том, что так оно и будет, и наслаждаясь внезапно обретенной радостью материнства.

– У него будут черные волосы, как твои, – пробормотала Жоржи еле слышно.

– Или у нее, – с улыбкой отозвался Симон.

– Почему я так сильно тебя люблю?

– Потому что ты моя жизнь, потому что мы нашли друг друга в этом грешном, несовершенном мире, и я всегда буду с тобой.