На бугрящейся отвратительным наростом спине во все стороны торчат длинные костяные шипы. Чресла гиганта обернуты шкурой буйвола, а лысая трапециевидная башка покрыта веселенькой росписью под хохлому.

Приземлившись, я чувствительно стукнулся голыми пятками о каменные плиты. Подступивший к горлу горький комок, от удара сорвавшись, с противным звуком плюхнулся на дно пустого желудка.

– Платить надо, – проскрежетал великан, опровергнув устоявшееся мнение о том, что камни могут кричать лишь безмолвно. По крайней мере этот изъяснялся весьма и весьма громко.

– Я же просил меня не беспокоить! – Выскочив из кувшина, словно чертик из коробки с сюрпризом, джинн разом раздулся на полгоризонта. На голове чалма, в правой руке свиток, а в левой корабельный рупор, посредством которого он усилил свой и без того громкий голос. Поэты – они такие: тихие и скромные, но когда недюжинный талант, окрыленный вдохновением, рвется на бумагу, то лучше не становиться на его пути. Задавить не задавит, но потоптать может… А тут еще полнолуние.

– Платить на… – попытался удержать позиции великан. Но джинн не дал ему такой возможности, оборвав презрительно оброненным оскорблением:

– Хам!

Где‑то в глубине своей местами мелкой души я почувствовал удовольствие: будет знать, как на нас, маленьких, орать.

А джинн, как все творческие личности, уже разошелся не на шутку.

– Встречаются же такие невоспитанные тролли… Крикливый булыжник! Отбойный молоток тебе в… О чем это я? Ах да! Молоток в руки и в карьер. Бесчувственная каменюка! Питекантроп!

Последнего обвинения великан не вынес. Взревев, как входящий в атмосферу астероид, он ухватил сверхмощное оружие пролетариата двумя руками и, заведя за голову, со всей мочи швырнул в джинна.

– Мне пора, – буркнул джинн, исчезая в своей серебряной тюрьме едва ли не проворнее, чем вылетел из нее. – Бывайте…

То ли у обидчивого тролля с глазомером оказалось плохо, то ли удерживающее поле над площадью каким‑то образом искривило траекторию движения булыжника, но бросок явно вышел слабее, чем следовало. Недолет, как говорят в артиллерии. Не тратя времени на то, чтобы сформулировать свое мнение о происходящем, я с отчаянием утопающего сдавил в руке медальон.

– Давай!

– Ваур!

Рухнувший булыжник, выворотив несколько плит, продолжает стремительно надвигаться на меня, подпрыгивая и высекая искры.

Яркая вспышка безжалостно бьет по глазам.

– А‑а‑а!!!

– Стоим и бдим!

Выкрикнутые бодрыми голосами слова медленно, едва ли скорее восстанавливающегося зрения, просачиваются в скованный смертельным ужасом мозг. Но проходит довольно много времени, пока до меня доходит, что, собственно, это означает. Я во дворце.

– А‑а‑а!!!

Крик ужаса незаметно для постороннего слушателя сменяется воплем радости.

Сорвав голос, но не в силах сдержать бушующий в венах адреналин, я начал приплясывать.

– Ваур! – присоединился ко мне Тихон, виляя хвостом и тряся ушами, словно обыкновенный щенок.

Викториния тоже разделила общее торжество, гарцуя вокруг так, что мы только успевали отпрыгивать подальше от ее копыт и вихляющего крупа.

Опьяненные жизнью, мы прыгали, махали руками (в моем случае) и топали и дрыгали ногами (все вместе) в стиле канкан. И какое нам дело до безразличного молчания стражников, до едва слышимого из‑за толстых дворцовых стен рева обманутого в своих надеждах тролля, до невнятного бормотания местного правителя и нервного перезвона бубенцов его дурацкого колпака – мы, вопреки обстоятельствам, живы.

Лишь только первая волна радости схлынула, как тут же навалились проблемы.