– Ты выглядишь изможденной, – откровенно сказала ей Элис. – Похожа на привидение.

– Большое спасибо.

– У тебя всегда был такой цветущий вид. А теперь ты хрупкая и бледная.

– Хрупкая? Как я могу быть хрупкой, когда ощущаю себя выброшенным на берег китом?

– Одно другому не мешает. Жаль, что Пол не может поносить их хоть немного.

Джулия ничего не ответила. Она понимала, что упоминание о Поле – это пробный камешек, заброшенный в попытке выяснить, как у них обстоят дела. Джулия надеялась, что если промолчит, то прямого вопроса не последует.

Ей нужно было лучше знать сестру.

– Есть какие нибудь вести от отца твоих детей? – спросила Элис, не добившись желаемого более деликатным способом.

– Он работает.

– Ах как это мило! А он звонит тебе? Он знает, что ты едва волочишь ноги и ужасно выглядишь?

– Я не собираюсь говорить ему об этом!

– Значит, не звонил, – заключила Элис и пристально посмотрела на сестру. – Может, тебе следует взять отпуск?

– Нет.

– Почему? Тебе необходим отдых.

– Мне необходимо зарабатывать на хлеб насущный. Я могу рассчитывать только на себя.

– Пол…

– Пол мне не поможет! Точнее, я не позволю ему это. Кроме того, я люблю мою работу. И люди ждут моих фотографий. Марк только вчера говорил мне об этом.

– Когда возвращается Пол? Джулия пожала плечами.

– Меня это не интересует. Он не имеет ко мне никакого отношения.

– Вы, как бараны, ошиблись лбами, – заявила Элис. – Не знаю, кто из вас глупее: он – из за того, что не желает иметь к тебе никакого отношения, или ты – из за того, что позволяешь ему устраниться. Дети…

– У детей все прекрасно. Перестань поднимать суматоху. Честное слово, ты прямо как мама.

Подобное сравнение в любой другой ситуации моментально заставило бы Элис замолчать. Но сейчас она сказала:

– Мама тоже беспокоится? Что ж, хотя бы раз в жизни она совершенно права.

За работой Полу некогда было думать о постороннем. Когда случался перерыв, он обычно бывал таким усталым, что сил хватало только на то, чтобы выпить пива с коллегами, перед тем как забраться в постель. Именно к этому он и стремился. И все было бы прекрасно, если бы не сны.

Каждую ночь он видел сны. Сны о Шейле. Калейдоскоп эпизодов из их совместной жизни – счастливые моменты детства, помолвка, свадьба… Тысячи воспоминаний обрушивались на него, стоило только закрыть глаза и задремать.

И все они заставляли его томиться от несбыточных желаний. Он просыпался в тоске и отчаянии, пытаясь ухватиться за что то, ускользавшее от него все дальше и дальше.

Это было плохо. Однако еще хуже были сны о Джулии. В них он видел ее смеющейся и улыбающейся, веселой и нежной. Ее глаза смотрели на него, ее руки прикасались к нему. И в своих снах он отвечал ей. Его сердце тосковало по ней. Его руки тянулись к ней.

А потом он опять видел Шейлу. Уплывающую за пределы досягаемости.

И тогда он просыпался. В одиночестве.

Джулия устала. Не просто устала, а была обессилена. На этой неделе они с Элис покрасили комнату, которая должна была стать детской. Купили две кроватки и пеленальный столик. Джулия сама сшила занавески и сама повесила их, что было вопреки всем предписаниям врачей. Но ее усталость была вызвана скорее не физическими нагрузками и недостатком сна, а тревогой. Именно тревога выматывала ее, сводила с ума. Джулия боялась, что, несмотря на всю свою браваду, не справится с предстоящим в одиночку.

Как она собирается работать, когда дети родятся? Сейчас их хотя бы не нужно пеленать и кормить каждые три часа.