Незадолго до моего побега. В машине.

Я ненароком вспоминаю эти толчки, доверие, стоны, звуки, слова любви, касания. Эту неимоверную страсть. То, как он двигался во мне, и то, как я поддавалась ему. То, как мне понравилось находиться в те моменты в его власти, под его телом, под его руками. Под его губами. Отдавать себя без остатка.

Я сильно свожу ноги вместе, сглатывая. Твою мать. Эти идиотские воспоминания не должны заводить меня. Нет, твою мать!

Я отчётливо помню тёплую жидкость, брызнувшую мне на живот. Он вышел раньше, чем кончил.

У меня от напряжения сжимается желудок.

Мне становится плохо после этой информации.

Я неосознанно хватаюсь за живот, хотя ещё ничего не известно, и мои опасения могут не оправдаться. А потом вспоминаю слова Аластера Гелдофа. Он упоминал беременность. Таким тоном, будто это было одновременно чем-то ужасным и вместе с тем чем-то замечательным.

– У меня есть тест, – успокаивающе погладив меня по коленке, сообщает Сара. – Тебе нужно всего лишь пописать.

– Что? – растерянно спрашиваю я.

– Тест – это такая штука, похожая на градусник. Ты писаешь на её край, и она покажет, беременна ли ты или нет. Держать нужно примерно 5–7 секунд.

Сара встаёт, поправляет свою юбку и изящной походкой направляется в ванную. Интересно, и как часто она проверяется сама? Учитывая то, что я слышу стоны за стенкой почти каждую ночь, они с. Ти развлекаются по полной программе.

Тётя возвращается с небольшой длинной упаковкой. Она вытаскивает из неё похожую на широкую ручку пластиковую штучку и протягивает мне.

Я неуверенно беру её в руку. Мне так не хочется сейчас этим заниматься, что ладони непроизвольно трясутся.

Я иду в ванную.

Покончив с делами, возвращаюсь и дрожащими руками вручаю тест поджидающей меня Саре, совершенно не смущаясь уже, что эта штуковина буквально касалась моей мочи: кажется, страх перевесил стыд. Я боюсь даже вслух произносить то, что увидела.

Я облегчённо выдыхаю. Ещё бы чуть-чуть, грохнулась бы в обморок.

– Тут два варианта: либо использовали бы его как рычаг давления. А значит, шантажировали бы им, вытягивая для себя более выгодные условия со стороны Харкнессов, ведь по сути это ребёнок их крови, тем более наследник их нынешнего главы. Они очень трепетны к темам, касающимся familia. Ты знаешь, что даже после того, как женщина из рода Харкнесс выходит замуж, она не меняет своей фамилии? Так они навсегда остаются принадлежать только своему padre, своей familia. Показывают, что не принадлежат ни мужу, ни его familia, какой бы властью они не обладали.

Никогда не думала, что узнаю ещё больше информации об этой ублюдочной семье из уст родной тёти. Подозрительно много она знает о ней. Это даже начинает в какой-то степени пугать и настораживать.

– А второй вариант? – спрашиваю я, напоминая о её первых словах.

– Более нереалистичный, конечно, но мы же просто делимся предположениями, verdad? Так вот, второй вариант – дипломатия.

Дипломатия? Значит, перемирие?

Я начинаю сходу сомневаться в этом варианте. Вистан с огромным отвращением говорил о своих врагах. Тем более что и его сын был полон ненависти к моему отцу. «Могильные карты» враждуют с ирландской мафией, как мне помнится, со времён Войны за независимость Ирландии. Прошло уже сто лет, и все эти сто лет они друг друга ненавидели. Я сомневаюсь в том, что за всё это время ни разу не нашлось похожего варианта заключить перемирие.

Он этого не допустит. Он ненавидит свою семью.

Я с болезненно сжимающимся сердцем в груди вспоминаю его признания. Он никогда не хотел принадлежать Харкнессам, никогда не хотел править, никогда не желал господства или власти над всем миром, в отличие от его отца.