Ты стала переменой всему.

Я считал «Ромео и Джульетту» красивой выдумкой. Но теперь я понимаю всё. Едва наши миры столкнулись в той чёртовой библиотеке. С самого начала наша судьба была предрешена. Господь позаботился о моём сердце таким странным способом. И теперь я отдал тебе своё сердце без остатка.

Когда ты захватываешь все мои мысли, я боюсь самого себя. Потому что это безумие в чистом виде. Я не могу не думать о тебе. Как бы ни старался. И вечно размышляю о том, что мне сделать, чтобы ты была счастлива даже с таким чудовищем, как я. Клянусь Господом, я готов на всё, чтобы увидеть твою улыбку. Нет ничего прекраснее мыслей о том, что ты улыбаешься мне. И мне больше не важно ничего. Я лишь хочу знать, что ты в порядке, что ты счастлива, что ты радуешься, что все твои враги уничтожены и жалеют о том, что когда-либо вредили тебе делом или словом. Потому что никто не может тебя обижать. Я не позволю.

Может быть, я много на себя возьму, когда скажу, что хочу быть твоим Ангелом-Хранителем, но я желаю этого больше всего на свете. Пусть твой ангел отдохнёт и уступит мне место.

Я хочу слышать, что ты думаешь так же. Я хочу знать, что ты чувствуешь хотя бы малую часть из того, что чувствую я. Потому что иначе в этом нет смысла. Может, я просто закапываю себя в бездну. Но, кажется, в последнее время всё хорошо.

Совсем скоро мы уйдём, я тебе это обещаю. Я работаю над этим. Нейт с Зайдом вовсю занимаются возможностью нашего побега, как я им поручил. Мы улетим из этой страны, Каталина, чтобы начать жизнь с чистого лица, вдали от моей семьи. Нужно всего лишь подождать. И никто больше не сможет помешать нам, милая. Никто.

Просто дождись этого дня вместе со мной.

И, пожалуйста, если твоё сердце не отвергает этого безумца, что строчит тебе сейчас письмо, никогда его не бросай.

Иначе он просто погибнет.

С любовью, Гай

Глава 18

Мир вокруг меня раскалывается. На миллиарды осколков, которые при этом ранят меня изнутри, – острые, блестящие, отражающие искажённую чудовищную реальность.

Я роняю письмо, откидываясь на изголовье кровати и зажимая себе рот. Мои руки дрожат, в груди колотится сердце – не ритмично, а дико, беспорядочно. Воздух в лёгких обжигает, каждый вдох словно причиняет боль. Будто я дышу не воздухом, а раскалёнными углями.

– Боже мой… – шепчу я в пустоту. – Боже мой…

Всё, что я знала до этого момента, растворяется в серой, мутной дымке, превращаясь во всепоглощающее чувство отвращения к самой себе. Мной овладевает не просто потрясение. Это моя внутренняя катастрофа. Стихийное бедствие. Остаются только фрагменты чувств, воспоминаний, сказанных слов. Острота ужаса от того осознания, что ко мне пришло.

И в ход после этого идут слёзы. Бесконтрольные спутники боли, призванные облегчать её, но не в моём случае.

Я – чудовище, что пошло на поводу у гнева. Не он. Он совсем не чудовище и никогда им не был. Это всё я.

Схватив письмо, сложив его, не видя собственных рук из-за пелены, накрывшей глаза, я судорожно запихиваю его вместе с бретелькой обратно в книгу и возвращаю всё как было. И каждое моё действие сопровождается всхлипами, рвущими мне грудь. Мои беспорядочные пугающие мысли, как тени, мельтешат в сознании. Они не складываются в осмысленные фразы, а бьются о череп. Мне хочется закричать, выпустить наружу этот ужас, но голос застревает в горле, как комок льда.

В следующее мгновение дверь в спальню отворяется, и возникает тёмное пятно. Я ожидаю увидеть Лиззи с пудингом, но вместо её маленького тельца в дверях появляется Гай. Комок в горле из-за его вида только растёт, твердеет. Я вот-вот задохнусь.

– Я принёс твой обед, если ты… – Он замирает, встретившись со мной взглядом.