Между тем баритон и тенор перенесли свой спор о высоких материях к дверям моей комнаты.

    – Посторонись, сын мой.

    – Погодите, святой отец, вам спешить некуда, дайте я сначала окажу раненому помощь, тогда сможете неспешно провести с ним душеспасительную беседу. А пока не мешайте мне выполнять свой лекарский долг.

    – Не перечь мне! Дать исповедаться умирающему – наиважнейшее дело.

    Дверь приоткрылась, но тотчас захлопнулась.

    – Я первый!

    – Нет я!

    По характеру возни определив, что конфликт обостряется, я встал с постели, закутавшись в простыню, словно римский сенатор. Распахнув дверь, пригласил:

    – Входите оба. Ать-два…

    Растерянно замолчав, они, отпихивая друг друга, протиснулись внутрь сквозь узковатый для двоих дверной проем.

    – Присаживайтесь,- вежливо проговорил я, переложив на комод рыжего наглеца, и не подумавшего самостоятельно убраться с присмотренного места, и опускаясь на кровать.

    Поскольку свободной посадочной площадкой осталась только скамья, то им, волей-неволей, пришлось располагаться на ней – не стоять же, когда собеседник сидит?

    Пока они рассаживались, я исподтишка рассматривал их.

    Два совершенно противоположных типажа, хотя в некотором роде соответствуют стереотипным представлениям о людях двух этих конкретных профессий.

    Святой отец, обладатель глубокого, можно даже сказать проникновенного, тенора – приземист, с солидным брюшком, которое не в состоянии скрыть даже просторная ряса, с массивным крестом на шее и требником в руках. Открытая улыбка средь пухлых щек и свет негасимой веры в очах. Сама внешность его – олицетворение смирения и всепрощения. Да только уж больно пристально он меня рассматривает, так пристально, что я внутренне ежусь. Уж не выискивает ли он на мне «Знак Сатаны» – три шестерки, сплетенные в трилистник либо вписанные в круг? С чего бы это?

    Неприятный холодок рождается в груди – а почему это я вдруг решил, что на мне подобных знаков нет?

    Неуверенность порождает сомнения.

    Хриплый баритон принадлежит военному врачу. Да и какой еще лекарь будет расхаживать в кольчуге и с мечом на поясе? Длинный и жилистый, словно сушеная вобла, с выскобленным до синевы волевым подбородком и холодными бледно-голубыми глазами, так сказать зеркалом души, в котором, впрочем, ничего не отражается. Моя бармалейская составляющая поневоле ощутила неприязнь – тоже мне Айболит выискался. В мозолистых руках лекаря котомка с инструментами, а на поясе – по другую сторону от меча – деревянная колотушка, обитая войлоком, с лоснящейся от частого употребления рукоятью. Если изменчивая память меня на сей раз не подводит, то этот инструмент – местный аналог анестезиологических масок, капельниц и прочих помощников на пути в объятия Морфея.

    – Грешен ли ты, сын мой?

    – Не помню, отец.

    Такого ответа святой отец, пожалуй, не ожидал, но желание спасти мою заблудшую душу столь сильно, что, отринув растерянность и сомнения, он бросается на штурм.

    – Грешен,- заключает он и осеняет меня крестным

    знамением.

    Тугая волна теплого воздуха ударяет в меня, а в углу, за погасшей лучиной раздается испуганный писк и шуршание.

    – Но спасение ждет твою бессмертную душу, если ты искренне раскаешься и впредь будешь следовать путем, заповеданным нам свыше.