– И этот туда же,- выдохнул Добрыня.

    Как оказалось, толстячок на осле рассчитал все верно. Едва он оказался у мельницы, как изрубленное в щепу крыло, не выдержав сыплющихся на него ударов, обломилось, и рыцарь, успев прокатиться на нем полный круг, рухнул наземь.

    От грохота железа у меня зубы свело судорогой и бесследно пропала начавшаяся было икота. Наверное, звук докатился и до того, кто изволил в этот миг поминать меня «незлым, тихим словом».

    – Убился, горемычный,- пустил скупую мужскую

    слезу Добрыня.

    Ага! Сейчас прям!!! Как известно, дуракам и пьяницам везет… Это просто народная примета, а не вывод из дальнейшего.

    Распластанная на земле фигура рыцаря пошевелилась, он поднял вверх правую руку, затем левую, согнул ноги в коленях.

    «Аэробика»,- всплыло из темной, хорошо забытой, стороны моей памяти.

    Издавая душераздирающий скрежет, с помощью ослиного наездника мельницеборец поднялся на ноги и провозгласил:

    – Враг повержен. Виктория!!! Коня мне, коня!

    Верный слуга бросился ловить коня, который, исполнив свое назначение – доставив рыцаря до мельницы, отбежал к ближайшему заливному лужку и принялся неспешно набивать. свою утробу. Даже не пытаясь выплевывать случайно подвернувшуюся живность, как то: кузнечиков, гусениц и прочее.

    И тут то ли ветер подул слишком резко, то ли до мозга уничтожителя ветряных мельниц наконец-то дошли последствия падения, но, покачнувшись, он плашмя рухнул на землю.

    Слуга заметался, не зная – бежать за конем или поднимать хозяина. Видимо, придя к выводу, что господину не повредит отдых, он отправился за конем.

    Добрыня, а вслед за ним и я приблизились к грозе мельников и, подняв, поставили на ноги. Глаза горемыки были мутны и смотрели куда-то невидящим взглядом.

    – Эй, камрад, вам плохо? – поинтересовался я.

    В ответ лишь ветер прошелестел в изрубленных мельничных крыльях.

    Подведя коня, упитанный слуга помог господину взобраться на него и подал оброненные на землю копье и меч.

    – Благодарю вас, благородные сеньоры и сеньориты.

    Кого это он имеет в виду?

    Покрутив головой по сторонам, удостоверяюсь, что, кроме нас, здесь никого нет.

    Сжав копье, больше напоминающее плохо оструганную мачту для натяжки бельевых веревок, рыцарь округлил глаза и наконец-то заметил наше присутствие:

    – Санчо, представь нас.

    Толстяк прочистил горло, снял помятую шляпу и склонился в почтительном поклоне. Все это он проделал, не слезая со своего флегматичного осла.

    – Благородный идальго Дон Кихот Ламанчский, по борник справедливости, защитник всех униженных и оскорбленных, бесстрашный победитель драконов, освободитель плененных прекрасных дам и… э-э-э…

    – Добрыня Никитич, товарищ Бармалей,- представились мы, придя на помощь забывшему слова герольду.

    – Санчо Панса,- качнув копьем в направлении на ездника на осле, сообщил Дон Кихот.- Мой верный оруженосец.

    Как же меня зовут на самом деле? Шутка с Бармалеем начинает надоедать… тем более что непонятная какая-то. Может, смеяться надо, а я тут сидю на олене, вернее сижу.

    – Теперь, когда мы имели честь быть представленными друг другу, я хочу заявить следующее: донна Дульсинея Тобосская – образец женской красоты и ангельской чистоты.