Она смотрела куда‑то между нами.

– Вы… вы же знаете, почему я это сделала – призналась в убийстве.

– Ну, у меня были кое‑какие подозрения на этот счет…

– Потому что я была уверена в том, что это сделал Ян‑малыш. Чтобы избавить его от всех этих… чудовищных вещей.

– Но мне в тот самый день он сказал единственную фразу: "Это мама сделала!"

– Да? – В эту секунду ее глаза будто потухли. – Я сама ему это сказала, когда он стоял там, на лестнице, ведущей в подвал. Неподвижный как статуя. Я присела перед ним на корточки, посмотрела ему прямо в глаза и несколько раз повторила: "Не расстраивайся, Ян‑малыш! Это мама сделала…"

– "Это мама сделала…" – эхом откликнулся я, так как этот припев повторялся и повторялся в моей голове все эти годы, что прошли с февраля семьдесят четвертого.

Она повернула к мужу мокрое от слез лицо и молча кивнула.

– Ну что ж, – сказал я, – тогда вот такой вопрос… Вы можете рассказать, что произошло на самом деле?

– Нет. Не больше, чем кто‑либо другой.

Лангеланд и я – оба мы ждали, что она скажет в продолжение этих слов.

– Меня не было дома. Я пошла к врачу. Когда вернулась – открыла дверь, вошла и… Первое, что я увидела, был Ян‑малыш, который стоял в прихожей над лестницей, а дверь в подвал была открыта. Он стоял, прислонившись к стене напротив этой двери, и его лицо было удивительно застывшим, почти мертвым, вообще без выражения. Потому что он сделал нечто ужасное.

– Сделал? Или увидел?

– Я так поняла, что… С ним же был такой случай, когда он набросился на Свейна и прокусил ему руку до крови. В необъяснимой слепой ярости. Свейн тогда рассвирепел и здорово поколотил его… Но в тот день… он не сказал мне ничего, ни слова. – Из ее глаз снова потекли слезы, и она проговорила, глядя мне в глаза: – Тогда я видела его в последний раз! Понимаете? Я никогда больше не держала его за руку, не помогала ему – и вот что с ним стало! Я потеряла его в тот день. Потеряла!

– Так вы говорите, что сами открыли входную дверь?

– Да, я не звонила. Или звонила, но мне никто не открыл. И я не ссорилась со Свейном в тот день. И я этого не делала. Хотя между нами всегда было какое‑то противостояние, которое закончилось, когда он упал с лестницы.

– Вы что‑то сделали, чтобы это больше было похоже на несчастный случай? – Она молча кивнула. – И он никогда ранее не был с вами жесток, как утверждали все знавшие его свидетели?

– Да, это тоже была ложь, – прошептала она. – Предлог.

– Ложь на лжи, – пробормотал я. – И ваш адвокат… Как он мог поверить…

Лангеланд вмешался:

– Я всегда доверяю своим клиентам!

– Вы с Вибекке были близки со студенческой скамьи, – обратился я к нему. – И вы хотите, чтобы я поверил, что она вам так и не рассказала, что в действительности произошло? Или вы приняли решение поверить ей на слово ради Яна‑малыша? Ведь он же ваш сын?

В огромной комнате воцарилась мертвая тишина, которую нарушил тихий вопрос Вибекке. Она беспомощно произнесла:

– Что вы сказали? Я не поняла…

– Я сказал вашему мужу, что Ян‑малыш – его сын, – отчеканил я строго, как будто рассказывал ей, какую погоду обещают назавтра. – Это объясняет, почему он с таким усердием занимался делом Метте Ольсен, после которого она и родила мальчика.