|
Один сел на шею Хью и попытался ужалить. Хью смел нахальную огненную мошку. С самого начала он не выпускал из головы мысли о веревках, их беззащитных веревках. Любой искорки хватило бы, чтобы прожечь веревку. Он начал было прятать веревки в «кабаны», но мешки тоже были нейлоновыми. В конце концов он решил зарыть все веревки в песок. Через пятнадцать минут полка украсилась холмиками и стала похожа на миниатюрное кладбище. Часа через два на карнизах появилась первая живность. Хью поначалу решил, что на него сыплется темная зола. Но это оказались крылатые жуки, кузнечики и мошки, подброшенные в неимоверную для них высь горячими восходящими потоками. Они садились на карнизы, на Хью и на спящего Льюиса. Они ползали по песку. Они облепляли кристаллы слюды, блестевшие в свете пожара. Стена шевелилась от их движений. Других уносило выше в ночь, и где-то там, где горячий воздух уступал холодной ночи, они умирали, и их трупики дождем сыпались вниз. Хью то и дело стряхивал их с головы и плеч. Он повернул Льюиса на бок, всерьез опасаясь, что они могут набиться ему в рот и задушить его. Потом он прикрыл голову Льюиса рубашкой и сам тоже накинул ее на манер бедуинского бурнуса. Перед ним развернулась чуть ли не вся пищевая цепочка. Вслед за насекомыми явились и насекомоядные. Взад-вперед носились летучие мыши, радующиеся небывалому пиршеству. Напуганные светом и жарой ласточки, стрижи, сойки и ореховки устремились вверх. У некоторых прямо в полете загорались крылья, и они, обезумев, мчались вперед, пока не падали в огненный ад. Те, кому повезло, пристроились на «островах» Хью, оправили опаленные перья и обнаружили, что для них приготовлен банкет. Их птичьи мозги немедленно приспосабливались к перемене обстановки — из ада в рай, — и птицы тут же принимались пастись, как цыплята на гумне, склевывая мошкару. Но на птиц тоже были свои охотники. Хью горько жалел, что при нем не было видеокамеры. На мелочь налетали соколы. Гигантская серая сова появилась из темноты, подхватила крупного ворона и унесла его, все еще продолжавшего каркать и отчаянно размахивать крыльями в страшных когтях. Птицы, жуки и огонь слились в фантасмагорию, достойную кисти Иеронима Босха. Хью начал изнемогать от мельтешения безумной мозаики из птичьих криков, шума крыльев и ревущей пляски огня. Драма, в которой соединяются Десять заповедей, чума и Апокалипсис, рано или поздно начинает утомлять, а потом становится уродливой. Чистые цвета огня стали мутнеть от дыма и пепла, накапливавшихся в Долине слоями, сначала собиравшихся у земли, затем поднявшихся к верхушкам деревьев и постепенно затягивавших их. К немалому собственному удивлению, когда дым поднялся выше, Хью стало казаться, будто он отрывается от земли. Этаж Долины, казалось, уходил в небытие. Дымовая завеса, сквозь которую просвечивал огонь, была розовой, как лососина. Ветер стих так же внезапно, как и зародился. В наступившем мертвом штиле дым полз вверх по стенам и очень быстро добрался до Архипелага. Хью почувствовал резь в глазах. Рукавом надетой на голову рубашки он прикрыл рот, чтобы хоть немного защититься от едкого запаха и вкуса дыма. Выше и позади него камень, казалось, распадался на части. Они очутились на острове чуть ли не в буквальном смысле. Хью сначала понял, что наступил рассвет, и лишь много позже сумел разглядеть его. Взошедшее солнце было не больше ядра старинной пушки и столь же тускло-серым. Дым утратил расцветку, сменив свое потрясающее ночное розовое и оранжевое свечение на цвет сепии. То, что совсем недавно казалось столь прекрасным, теперь наводило на мысли о грязной истощенной бродячей собаке. Действие снотворного на Льюиса наконец-то подошло к концу. Громко вскрикнув, он сел, сдернул рубашку с головы, огляделся вокруг и, снова вскрикнув (вероятно, ему показалось, что он еще спит), принялся разгонять рубашкой насекомых и птиц. |
