Как говорилось в старинном анекдоте – если ты всю ночь пил, гулял, а утром ничего не видно на лице, то ты молод. А вот у меня, похоже, этот период в жизни закончился. Потому что на службу я приехал с помятой мордой и красными глазами. Вот Семашко – будто и не вынимал до полуночи пули из задницы террористки. Наверное, спросил у Гюйгенса о планах нашей ночной гостьи, и тот ему выдал информацию. Не всю, а только ту, что касалась отсутствия уголовного преследования и отправки в трудовой лагерь с комфортными условиями проживания. Но смотрел на меня Николай как на святого подвижника. Как же, выступил против кровавого режима – не сдал террористку полиции. Посмотрел бы я на физиономию своего помощника, узнай он, что всех борцов за свободу оптом сдали жандармам.

Мне социалистов-революционеров не жалко ни грамма. Больших террористов, чем они, еще поискать надо. Боевая группа с Савинковым и Азефом сколько народу покрошила, что подумать страшно. А самое главное, совершенно бессмысленно! Режим ни капли не смягчился – только гайки сильнее закрутили и в ответ покрошили еще больше народа во время революции пятого года. И, главное, в Царском селе ничего не поняли. Огромный неповоротливый диплодок с маленькой головой начал раскачиваться и в семнадцатом рухнул с таким грохотом, что придавил собой все и вся. «Ответим красным террором на белый», и пошло-поехало. Нет уж! Мы будем исповедовать «столыпинские» «дайте России двадцать спокойных лет». И очень надеюсь, у Зубатова хватит духу разогнать эту камарилью, чтобы при слове «революция» им долго и мучительно икалось.

Склифосовский мое потрепанное состояние заметил, вспомнил ту новеллу из «Декамерона», где молодая девица встретила отшельника, и изгоняла с ним дьявола так усердно, что инициатор начал мерзнуть на солнце. Эх! Знал бы министр, что я совсем не прелестями Агнесс ночью наслаждался.

Посмеялись, пообещал попытаться отоспаться в обозримом будущем. Уж лучше пусть подшучивает над излишествами молодоженов, чем переживать начнет о террористах с револьверами. Николая Васильевича беречь надо, я с ним хочу еще долго работать. Потому что такие начальники раз в жизни попадаются. А иногда и реже.

А во время обеда случилось страшное. Я про это потенциальное несчастье старался не думать, подражая той самой беременной гимназистке, о которой сам так часто поминаю. Сначала что-то будто стрельнуло во рту, и я постарался не обращать на это внимания. Случилось, и ладно. Я даже продолжил жевать, и вдруг справа вверху что-то противно хрустнуло, и голову пробил мощнейший удар электрического тока, а потом… Слов для этого найти не получается. Совершенно вне зависимости от своего желания я вдруг протяжно произнес название ноты «ля», причем сделал это довольно интенсивно, так что в конце это перешло в долгий вой. И только после звукоподражания волку я выплюнул то, что буквально несколько секунд назад собирался пережевать и глотнуть. Смотреть на кусочек зуба, торчащий из куска котлеты де-воляй, не хотелось. Он сразу показался мне довольно большим. Естественно, я попытался обследовать место катастрофы путем ощупывания его языком. Вроде не очень много выкрошилось.

– Зуб? – участливо спросил Склифосовский, подавая салфетку.

– Аааа, – промычал я, не в силах заставить себя открыть рот.

– Срочно к дантисту, – принял Николай Васильевич очевидное решение.

Я был согласен на всё, даже на визит к этим садистам, по недоразумению считающимися врачами.

А так как обедали мы на Невском, то и выбрали ближайший зубоврачебный кабинет, в двадцать седьмом доме. Некто Гиршфельд А. А. обещал широкую улыбку, полную белоснежных здоровых зубов. При возникновении потребности пациенты после визита к этому кудеснику совершенно спокойно грызли стальные тросы и гранитные ступени.