Вот чем его брать надо было! Стыдно парню, стоит красный весь, чуть не плачет. А вот нечего тут дас капиталом дом засорять!

– Я выучу, Евгений Александрович. И сдам. Обещаю.

– А куда же вы денетесь? Чего стоим? Кого ждем? Извлекать пулю из ягодицы я за вас буду?

* * *

Когда закончили, я начал думать: а дальше что делать? Вариант «одеть, обуть, и дать пинка (зачеркнуто) денег на извозчика» я не рассматривал. Таким макаром девица подумает, что ничего страшного в терроризме нет, и можно спокойно стрелять и взрывать направо и налево. Оно понятно, что с таким количеством мозгов она долго не проживет, но там ведь еще друзья-приятели, соратники по борьбе со всем плохим за всё хорошее.

И я решил оставить это дело специалистам. Утром придет Гюйгенс, с ним и подумаем. А пока надо срочно в постельку. Вон, молодая жена зевает уже. Спать, что ли, собралась? Это непорядок!

– Николай, барышне в мышцу морфия. Десять… нет, двадцать миллиграмм.

Сейчас перетащат ее во флигель, нечего ей в смотровой делать. Там в свободную каморку, а до утра за ней Жиган присмотрит, чтобы девчонке никакие фантазии в голову не приходили, даже если очнется. А я – как и намечал, читать повесть про штукатура. Или слесаря? Неважно, мне в мою спальню, а там разберусь.

Снилась мне кафедра туберкулеза. Старое здание, толстые стены, большие окна. Много стендов со всякими напоминалками, изготовленными еще в докомпьютерную эру, от руки. Я понимаю, что к занятию не готовился, учебник не взял, а потому лихорадочно читаю про милиарный туберкулез. Картиночки, рентгенограммы, видно, что студенты за зачет старались. Я дохожу до слова «Лечение», написанного зеленым шрифтом с виньеточками. Вот, сейчас узнаю! Но кто-то меня отталкивает, и текст проносится перед глазами скоростным поездом. Ничего не запомнил. Да что ж ты! Я возвращаюсь к стенду, но там уже не про болезнь, а «В. И. Ленин о борьбе с туберкулезом». И рядом с изображением калмыка портрет Николая, тот, хрестоматийный, сидящего в кресле солидного дядьки с бородкой, три четверти. Семашко вдруг поворачивается и протягивает мне книгу, подмигивая. «Das Kapital».

Чтоб ты обосрался со своим Марксом! – успеваю подумать я, и просыпаюсь. Весь разбитый, измученный…

Пять утра, а на желание поспать – ни намека даже. Агнесс посапывает рядом, закутавшись в одеяло. Разбудить ее сейчас? Нет, пускай спит, утренний сон – самый полезный. Пойду-ка я в зимний сад, посижу. Может, сон в руку? Удастся вспомнить, что там на стенде было написано? Сейчас бы, как тогда, когда лекцию про пенициллин записывал, но Ли на все мои подкаты отвечал одно и то же: ты оттуда не вернешься.

Свежо в зимнем саду. Агнесс решила, что начнет заниматься посадками и облагораживанием ближе к лету. А сейчас вокруг пусто и спокойно. Сделал короткий комплекс упражнений, так, кровь только погонять, и сел на циновку. Если правильно дышать и очистить мысли от мусора, то неудобства от жесткого сиденья никакого не ощущаешь. Вот примерно как тот махатма на картине Рериха, парящий в воздухе над снегом.

Хорошо стало, спокойно, и вроде как даже опять тот коридор из сна увидеть удалось. Но сколько я ни блудил вдоль стендов, искал формулу лекарства, ничего не получалось. Одни размытые пятна. И уходящий вдаль проход, без конца. Только когда я возвращался, вдруг прогремел гром.

Открыл глаза. В трех шагах стоял Гюйгенс и что-то мне говорил наклонившись. Я проморгался, медленно встал. Получается, Андрей Михайлович выкинул меня из медитации. Может, стоит еще раз попробовать чуть позже?

– Здравствуйте, Евгений Александрович. Извините, кажется, я вас потревожил.