За минувшую неделю он добрался на пакетботе из Кале в Дувр, затем по новой Юго-Восточной железной дороге до Лондона, где сел в экипаж, доставивший его в Кейли, а этим утром нанял другой экипаж, чтобы проехать последние три мили до Хоуорта. Жилье, которое он снимал здесь в апреле прошлого года, оказалось занято, и он снял номер в «Черном быке». Поместив туда багаж, он сразу же отправил записку Энн Бронте в приходский дом и направился по обледенелой и заснеженной главной улице к старой церкви.

Большая двустворчатая парадная дверь не была заперта; Керзон открыл ее и медленно пошел по центральному нефу, между рядами погруженных в глубокий полумрак скамеек. Он остановился, не доходя нескольких ярдов до алтарного возвышения.

«У вас нож с собою? — спросила она, когда они в прошлый раз стояли здесь, более двух лет тому назад. — Вы пришли, чтобы наконец убить меня?»

Но кафедра, на которой она стояла в то утро, сейчас пустовала. Керзон опустил взгляд на свои башмаки, облепленные снегом, стоявшие на новенькой каменной плите, на которой не было никаких огамических знаков.

Он нетерпеливо повернулся, чтобы взглянуть на боковую дверь, откуда должна войти Энн… если она сочтет нужным отозваться на эту записку. Письмо ему она отослала еще в октябре, но из-за Февральской революции во Франции и последовавших за нею волнений, в результате которых была создана Вторая Французская республика, почта добиралась до монастыря намного дольше, чем обычно. Керзон получил письмо лишь неделю назад.

«Эмили умирает, — писала Энн. — Она не хочет никого видеть, но, думаю, если бы позволила себе и сочла это выполнимым, то попросила бы пригласить вас».

Покинув Хоуорт в прошлом году, Керзон нанял в Лондоне адвоката, чтобы тот держал его в курсе обстоятельств семьи Бронте, и месяц назад получил известие, что в сентябре умер Брэнуэлл. Адвокат действительно оказался добросовестным.

Боковая дверь, скрипнув, отворилась, и, отвернувшись от алтаря, Керзон увидел женщину в шляпе и большом теплом пальто, которая тщательно закрыла за собой дверь, отрезав мелькнувший было серый зимний свет.

— Мистер Керзон, — сказала Энн Бронте, быстро шагая к нему по проходу. — Боюсь, вы приехали поздно. Ей осталось совсем немного.

— Мисс Энн, — ответил Керзон, поклонившись и направившись ей навстречу, — я выехал сразу же, как только получил ваше письмо, но во Франции сейчас полная неразбериха.

— Да и по всей Европе. — В тусклом свете, просачивающемся сквозь витражи, ее лицо казалось еще молодым, но оно заметно похудело, а от уголков глаз разбежались морщины. — Брэнуэлл…

Он позволил себе взять ее под руку и развернуть к двери.

— Мне сообщили об этом. Сочувствую.

— Это… он ушел во благе. — Она покачала головой, быстро шагая рядом с ним. — В последний день его разум просветлел, он был спокоен и полон раскаяния, молился и каялся в грехах. Он умер на руках отца. — Керзон толкнул дверь, а его спутница остановилась и посмотрела на него снизу вверх. — Вы с Эмили спасли его от вселившегося в него дьявола. — Когда они вышли на заснеженный тротуар перед кладбищем, она добавила: — Я знаю, что вы сделали это, в общем-то, не ради него.

— Пожалуй, что так, — согласился Керзон.

— В конце концов они с Шарлоттой вдвоем сочинили небольшую песенку, и когда он поставил вместо подписи букву «М», она сдалась и написала рядом «Д». — Увидев недоуменный взгляд Керзона, она пояснила: — Простите, это означает: «МД» — «Мы двое».

Керзон понял из этого, что Брэнуэлл и Шарлотта не ладили между собой, что не вызывало у него удивления.