Эмили кивнула.

— А что же Лондон? — Она подумала, что он ведь мог и забыть историю, которую рассказывал одиннадцать лет назад — о том, как его еще на полдороге обобрали грабители.

— Ну… это было раньше. А сегодня в «Черный бык» приехала женщина, с которой я познакомился, когда был в Лондоне. Она меня узнала. Она… она связана… э-э… работает на… я думаю, ты… тебе… наверное…

Тут его губы перекосились, он опустил голову и беззвучно заплакал. А перед мысленным взором Эмили возник образ того мальчика, который сделал в той комнате, где всем им довелось пожить, так много рисунков, начинавшихся почти от самого пола и поднимавшихся все выше и выше.

Она встала, извлекла кувшин с надписью «Рвотное», щедро плеснула виски в одну из чашек, а потом долила в обе заварки из чайника. Даже с добавкой спиртного чай останется всего лишь чаем, но чашку с виски она решительно подвинула брату.

— Это поможет тебе немного остыть. Пей и иди спать, пока остальные не начали просыпаться. О том, что с тобою было, расскажешь завтра.

Брэнуэлл отхлебнул чаю и с изумлением уставился на кувшин.

— Где ты это держишь?

— На крыше. Отправляйся в постель.

— Да, — сказал он, — в постель. Сон, распускающий клубок заботы, и… о, Эмили, да поможет нам Бог.

— Бог сможет помочь нам и завтра.

Виски, похоже, остудил горячий чай, во всяком случае Брэнуэлл осушил чашку в три глотка, после чего отодвинул стул и поднялся на ноги. Страж провожал его глазами, пока он не скрылся за дверью в прихожую, и уселся рядом с хозяйкой лишь после того, как шаги стихли на лестнице.

К утру северный ветер стих, и в доме не слышалось ни звука. Было еще слишком рано для того, чтобы подметать кухню и готовить овсянку для отца и сестер, так что Эмили села на прежнее место и стала пить жидкий чай. Страж сидел на полу рядом с нею, и глаза огромного мастифа приходились чуть ли не вровень с ее глазами.

— Я думаю, что он встретил эту женщину, — вполголоса сказала она, обращаясь к собаке, — и отправился к Понден-кирк. Но он стыдится и боится чего-то. — Страж, будто понимая ее, поднял мощную лапу и положил ей на бедро. — Как бы там ни было, — продолжила она, — все мы такие, какими создал нас Господь, и он — мой брат. — За окном кухни постепенно светлело, и через некоторое время она услышала, как отец выстрелил из пистолета. «Прозвонил в погребальный колокол Валлийца — подумала она, — напомнил ему о том, что он мертв». Она вздохнула, поднялась и надела передник.

Обычно Патрик трапезовал в одиночестве у себя в комнате, но этим утром он спустился и сел в столовой; по этому случаю туда же пришли завтракать дочери, а Табби осталась в кухне чистить картошку к обеду. Он принес с собою из спальни плоскую деревянную коробку с ручкой из кожаного ремня, в какой мог бы лежать, например, набор дорогих инструментов, и положил ее на стол. За едой он молчал; его слепой взгляд был почти неотрывно прикован к какой-то точке на стене.

Дочери обменивались вопросительными взглядами. Они успели шепотом поговорить в кухне. Энн считала, что следует еще раз пригласить католического священника, чтобы тот повторил обряд экзорцизма, а Шарлотта настаивала на том, что необходимо попросить совета у англиканского епископа. У Эмили никаких версий не было; она думала, что нужно сначала поговорить с Брэнуэллом и уже потом строить версии.

Сидя за столом, Эмили представляла себе, что сестры, как и она, чувствуют, что любое замечание сейчас было бы либо бесцеремонностью, либо невыносимой глупостью.