В комнате, естественно, было слишком темно для того, чтобы рассмотреть карандашные рисунки, которые, как она хорошо знала, покрывали беленые стены, но, лежа в кровати, она точно воссоздавала в памяти все эти изображения птиц, лиц, цветов и тех детей, которые их создавали. Чем выше поднимались рисунки, по мере роста детей, тем более умения в них наблюдалось, но Эмили думала о самых нижних, о корявых кроликах и собачках, изображенных маленькими ручками.

В этой предрассветной мгле большой старый дом казался неподвластным времени — и трагедии, и радости, происходившие в нем, не прекратили свое течение, а лишь приостановились. Гадая, что же могло разбудить ее, она накинула халат и беззвучно спустилась по лестнице. Страж, как обычно, следовал за Эмили по пятам, и когда она услышала негромкую возню около кухонной двери, то сразу поняла, кто там — ведь пес даже не зарычал.

Она открыла дверь, и в темную комнату, нетвердо держась на ногах, вошел Брэнуэлл и принес с собою порыв холодного, пахнувшего мокрой глиной ветра.

— Сядь и веди себя тихо, — вполголоса сказала Эмили, закрывая дверь на засов. — Папа еще не стрелял из пистолета. Сейчас я приготовлю чай.

Она на ощупь безошибочно нашла спички и наждачную бумагу, чтобы чиркнуть, и очень скоро в чугунной плите загорелся огонь, и стол осветила масляная лампа. Страж стоял по другую сторону стола, рядом с Брэнуэллом, и Эмили подумала, что пес относится к ее брату, по обыкновению, и покровительственно, и настороженно.

Она поставила чайник на огонь и села к столу напротив брата, точно так же как несколько часов назад сидела здесь с сестрами. Брэнуэлл был похож на жертву грабителей — без шляпы, вывалявшийся в грязи, с поцарапанным лицом и без очков, — но не хромал и на первый взгляд не имел серьезных повреждений.

Очки он вынул из кармана пальто, и Эмили сразу увидела, что они не разбиты.

— Ты не могла бы, — сказал он, — вымыть их?

Она взяла их, криво улыбнувшись мысли о том, что вряд ли в мытье сильнее всего нуждаются именно очки, но встала и сполоснула в тазике, в котором мыла чайные чашки. Потом, вытирая их полотенцем, она заметила, что на линзах осталось нечто похожее на какое-то коричневое масло, поэтому еще раз окунула их в кастрюлю, потерла стекла пальцами, пока не счистила эту странную грязь, снова вытерла и вернула ему.

Брэнуэлл надел их на нос, поправил заушины, нервно помаргивая, обвел взглядом высокое помещение, шумно вздохнул и посмотрел на сестру. Потом кашлянул, прочищая горло, и хрипло произнес:

— Сегодня я побывал в аду.

Эмили сняла чайник с огня и плеснула кипятка в тетин заварной чайник с написанным золотыми буквами евангельским изречением: «Для меня жизнь — Христос и смерть — приобретение», покрутила, согревая, вылила воду и наполнила чайник кипятком.

С тех пор как он вернулся домой после того, как его вышвырнули с места домашнего учителя якобы из-за интрижки с миссис Робинсон, супругой хозяина поместья, он по нескольку раз на день заявлял, что терпит адские мучения, но Эмили уважала страдания, даже если они были заслуженными или, напротив, оказывались следствием заблуждения.

Она поставила чайник на стол, всыпала чайных листьев, вынула две чашки и села.

— Рассказывай.

— Я был… — начал он и сбился. — Это связано с тем, что приключилось со мною в Лондоне. Я… — Он вновь умолк, явно вновь думая, что же стоит рассказывать. — Я вечером отправился на Понден-кирк. Заблудился на обратном пути… думал, что там и умру. — Он махнул рукой, давая понять, что этим-то и объясняется его плачевный вид.