Колодец был огнедышащей бездной, певчая птица, биясь о стены, выпорхнула почти, но крылья не вынесли жара, вспыхнули, птица вспыхнула, а голос почти умер от переполнившей его страсти:

   — «Он просил у Тебя жизни; Ты дал ему долгоденствие на век и век».

Теперь шелестел шёпот, как шелестит пепел:

   — «Велика слава его в спасении Твоём; Ты возложил на него честь и величие. Ты положил на него благословения на веки, возвеселил его радостью лица Твоего...»

Аввакум не удержался и подхватил полным голосом это моление о царе и царстве.

   — «Рука Твоя найдёт всех врагов Твоих, десница Твоя найдёт ненавидящих Тебя. Во время гнева Твоего Ты сделаешь их, как печь огненную; во гневе Своём Господь погубит их, и пожрёт их огонь».

Глаза привыкли ко мраку и к свечам. Аввакум разглядел попа Афанасия, заканчивающего каждение икон, и чтицу — Феодосию Прокопьевну.

Боярыня и прежде слышала присутствие протопопа, но даже бровью не повела в его сторону. Он видел: виски её светятся белизною. Федосья Прокопьевна глаз не отрывала от Писания, но нежные губы её сами собой складывались в улыбку.

Помогая Афанасию служить, Аввакум и Федосья пели согласно и с особой радостью песнь пророка Аввакума — прозрение о пришествии Божьего Сына:

   — «Хотя бы не расцвела смоковница и не было плода на виноградных лозах, и маслина изменила, и нива не дала пищи, хотя бы не стало овец в загоне и рогатого скота в стойлах, — но и тогда я буду радоваться о Господе и веселиться о Боге спасения моего».

Лишь по окончании службы Федосья Прокопьевна подошла к Аввакуму и пала ему в ноги.

   — Благослови, батюшка! Пропали мы здесь, в никонианской мерзости.

   — Встань, боярыня! Встань! — приказал протопоп.

Благословил, но выговаривал сердито:

   — Не люблю служений на дому. Чай, не в пустыне живете. Это в Сибири что ни ель, то храм. Не всюду в Москве по новым книгам служат. Нынче, слышал, вольному воля.

   — Когда бы так! — вздохнула боярыня. — Но ты, батюшка, прав. У меня в Зюзине в храме истинное благочестие. Поехали, батюшка, в Зюзино! Отслужи литургию, причаститься у тебя хочу, тебе исповедаться.

   — Не мне, Федосья, Господу! Где сынок твой?

   — Да в Зюзине. На охоту уехал.

   — Вырос.

   — Не ахти, батюшка. Двенадцать лет. Был бы больше, женила бы, а сама постриглась...

   — Хитрое ли дело — жениться, — усмехнулся Аввакум.

   — Для Морозовых, батюшка, простое не просто. За такими родами, как наш, зорко глядят. И царь и бояре.

Дворяночку милую не сосватаешь. Не позволят древнюю кровь молодой разбавлять... Поехали, батюшка, в Зюзино. Смилуйся.

   — Афанасий, — попросил Аввакум, — сходи к Анастасии Марковне. Скажи, в имение поехал, к боярыне Федосье Прокопьевне.

   — Отнеси, друг мой Афанасьюшко, протопопице десять рублей, — спохватилась боярыня. — На обзаведение. Хлеб пусть не покупает — пришлю. Всё пришлю.

Дала Афанасию деньги, слугам приказала приготовиться ехать в Зюзино, Аввакума же повела в комнату, где лежала книга в золотом окладе. Села говорить о премудростях духовных, но Аввакум сказал:

   — Я хочу пить.

Слуга и наперсница Федосьи Анна Амосова — дворянка, уж так похожая на горлицу, будто только что скинула крылья и перья, — принесла кваса, настоянного на изюме, шипучего.