— Я хочу пить.

Слуга и наперсница Федосьи Анна Амосова — дворянка, уж так похожая на горлицу, будто только что скинула крылья и перья, — принесла кваса, настоянного на изюме, шипучего.

   — Все жилочки-кровиночки перебрало! — изумился протопоп зело колючему квасу.

   — Голову прочищает, — согласилась Федосья Прокопьевна и открыла книгу на нужном ей месте. — Объясни, батюшка, много раз читывала, а понять не могу. Вот послушай: «И остался Иаков один, и боролся Некто с ним, до появления зари; и, увидев, что не одолевает его, коснулся состава бедра его и повредил состав бедра у Иакова, когда он боролся с Ним. И сказал ему: отпусти Меня, ибо взошла заря. Иаков сказал: не отпущу Тебя, пока не благословишь меня. И сказал: как имя твоё? Он сказал: Иаков. И сказал ему: отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь. Спросил и Иаков, говоря: скажи мне имя Твоё. И Он сказал: на что ты спрашиваешь о имени Моём? (оно чудно) И благословил его Там».

   — Что же ты хочешь узнать у меня? — спросил Аввакум.

   — Батюшка, смилуйся! Как можно с Богом бороться? Да чтоб у Господа сил не хватило мужика одолеть? Господь Бог ещё и просит: заря уж скоро, отпусти! Почему Господь Бог зари-то боится?

   — Читай Осию-пророка: «Ещё во чреве матери запинал он брата своего, а возмужав, боролся с Богом». Об Иакове сказано.

   — Как Бог терпел такого? Ведь вон когда ещё не смирялся перед судьбою, во чреве!

   — Всякое, что Господом делается, есть притча и тайна, — урезонил Аввакум Федосью. — Кто они, жиды-израилетяне, как не богоборцы? Исуса Христа ни во что ведь ставят. Висят на Господе, на любви Его, как висел Иаков, выходя из чрева, ухватя пяту Исава. А почему Бог зари убоялся? Что тебе сказать? Да стыдно было показать людям и тварям, как Он милует жидов, зная, что они Сына Его по щекам будут хлестать, что им разбойник праведного милей... Потому и обволокла ложь сердца их на веки вечные.

   — Не люблю об Иакове читать, — призналась боярыня. — Он ведь за чечевичную кашу да за кусок хлеба у голодного Исава, после трудов его на поле, первородство купил. Исав хлеб вырастил, убрал, смолол, а потом ещё и выкупал у обманщика.

   — Трудное место, — согласился Аввакум. — Дети Иакова тоже ведь лукавые. Убили честного Сихема. Он согрешил, да ведь покаялся. За Дину родство своё предлагал, готов был заплатить любое вено... Жиды, они есть жиды. И первый жид — Никон, второй — царь-батюшка.

Брякнул с разгона и смутился. Федосья Прокопьевна аж ахнула:

   — Господи, пронеси! Не говори так, батюшка.

   — Согрешил, — согласился протопоп. — Я у Господа, у Заступницы — вот тебе крест, Прокопьевна — вымолю. Будет Алексей Михайлович чист и бел, как новорождённая ярочка. Михалыч Бога крепко боится, не посмеет посягнуть на веру отцов. Опамятуется, голубь.

19

И снова катил протопоп в карете.

Изумлялся бегущим впереди и по бокам скороходам, всадникам на белых лошадях, рысящим за каретой шестью рядами, зевакам, ради погляда облепившим заборы, деревья, крыши. Сметливый пострел в новых лапоточках на трубу забрался.

   — Сколько же слуг-то у тебя? — спросил Аввакум боярыню.

   — Триста.

   — За царём меньше ходят, сам видел.