А бок-то у него вовсе и не холоден! Того больше, Мороз оказался горячее самого жаркого очага. Стужа едва не расплакалась: так мерзла она все последние дни, что хоть кричи! И тут – тепло. Нет, жар! А Мороз возьми да и обними девку! Поди пойми, что хуже: незваная ночная гостья или хозяин дома? Он обвил ее двумя руками, прижал к груди – и словно сняли тетиву с тугого лука. Плечи, вечно напряженные, расслабились, дыхание стало ровнее и глубже, белая борода почти сравнялась цветом с русыми волосами. Холод, бессильно скалясь, отступил, тень пропала. Тут бы девице тихонько вернуться на свою лавку, пока господин не проснулся. Да куда там! Любопытство мигом взяло верх, изможденное тело потянулось к теплу. А и хотела бы – не вырвалась. Мороз прижимал ее сильнее и морщился всякий раз, как Стужа решалась пошевелиться.

– Господине?

Мороз спал крепко, хоть и беспокойно. Под нежной девичьей ладонью тяжело и медленно бухало его сердце. Неужто страшный дух из леса, тот, кому поклонялись и приносили требы22, был всего-навсего человеком? Колдуном, быть может, но никак не богом. Осмелев, Стужа прильнула к его груди ухом.

Тук… Тишина, долгая и тягучая. И снова: тук. Словно немыслимое усилие требовалось сердцу для каждого нового удара.

Без ведома и дозволения Стужи ладонь переползла выше, распутала свалявшуюся бороду. Отрезать бы… Но тогда девке точно несдобровать.

Она приподнялась на локте, а Мороз нахмурил потемневшие брови, отчего меж ними залегла глубокая морщина. Тут же захотелось разгладить ее, но сделать этого девица не успела: от случившегося дальше из бедовой головы улетучились все мысли. Мороз опустил руку ниже, прихватил девку за ногу и закинул себе на бедро. Стужа едва пискнула, не решаясь ни разбудить господина, ни противиться ему. А ладонь меж тем забралась под рубаху, погладила голую кожу. Горячая ладонь, сильная, мозолистая. От нее по телу разливались жар и нега, и всего меньше хотелось, чтобы наступало утро. Рубаха задралась до пояса, под кожей разлился кипяток.

Вот же попала девка из огня да в пóлымя! Но сгорать в этом пламени было сладко.

Могуч Мороз! Зима ему подвластна, бураны и вьюги покорны, как скот. Выступишь супротив такого – живым не останешься. А в объятиях покойно и тепло… Словно в сложенной изо льда избе, что греет лишь того, кто пересек сугробы, чтобы до нее добраться. Стужа и не заметила, как, пригревшись, уснула.

Вот только утро вышло не таким сладким, какой мстилась ночь. Проснулась девка от удара: едва подняв веки, Мороз скинул ее на пол. Опосля сел, уперев локти в колени, положил подбородок на переплетенные пальцы.

– Быстро же ты, гостьюшка, освоилась.

Щеки у Стужи заполыхали, она поспешила одернуть рубаху и отползти к стене.

– Прости, господине… Сама не поняла, как случилось… Замерзла ночью и… и…

– И пришла со мной погреться?

Сказал Мороз все как было, но сказал так, что покраснели у девки не только щеки, но и колени. Спину, бедра, локти – все тронуло жаром.

– Зябко у тебя… И я…

Мороз двинулся так быстро, что Стужа и понять не успела, как оказалась прижатой спиною к полу. Господин же навис над нею, как при первой встрече. Белая борода пощекотала грудь.

– Что, девица, погреть тебя? Ну?

Ладонь, что ночью казалась ласковой, грубо развела в стороны ее колени. Стужа заплакала и призналась:

– Я испугалась! Испугалась, ясно? Тень приходит ночь за ночью, и становится так холодно, что хоть плачь! Я бы и шатуну23 под бок забралась, лишь бы от нее спрятаться!

Мороз мигом успокоился. Выдохнул и отпустил дуреху.

– То-то же.