И пошла Стужа по избе. Плавная, ловкая. Шагнет, провернется, присядет и вновь разогнет колени. Хороша! Жаль, любоваться некому. Хотелось еще хоть маленечко покрасоваться…

Села Стужа вязать как была, наказав себе к закату переодеться в старую одежу, дабы Мороз не осерчал. И все-то у нее спорилось! Нить ложилась ровно, петельки получались одна к одной. За работой девица и не заметила, как опустился на лес вечер, а под деревьями загустели тени. Рыжий закат растекся по снегу, когда в дверь избы вдруг постучали.

– Отворяй, хозяюшка!

Голос был звонкий да веселый, не чета грозному рычанию Мороза. Не ждешь беды от такого голоса. Но Стужа все одно вздрогнула да уронила вязание: откуда бы путнику взяться в такие холода даже в чаще обычного леса, а уж Сизого…

– Ну, хозяюшка! Не томи!

Голосу вторило нетерпеливое конское ржание да звон колокольцев на сбруе. Девица выглянула в окно и увидала жеребца – сытого, статного, гордо изогнувшего шею. А ведь у лихого человека животина грустно голову бы повесила да стояла тихо.

– Дневное светило уже едва за край земли держится! Неужто бросишь одинокого путника без подмоги, хозяюшка?

В самом деле, боги испокон веков положили: коли стучатся, отворяй, а там уж суди да ряди. И Стужа решилась – толкнула дверь.

В кухню мигом вполз стылый воздух, цапнул за румяные щеки. На пороге стоял молодец из таковых, за которых девки друг другу косы рвут. Что тот жеребец, статен да ладен. В плечах широк, кудри – ночь, усы – два угольных росчерка, улыбка от уха до уха!

– Здравствуй, девица! – Молодец снял шапку и низко поклонился. – Впустишь ли на постой всадника усталого?

Стужа хотела уж посторониться, да словно матушка упреждающе щелкнула по носу. Она ответила:

– Я в этой избе не хозяйка, чтобы гостей приглашать. Скоро господин воротится, вот к нему и просись.

На том она и закрыла бы дверь, да молодец успел всунуть меж нею и косяком шапку.

– Не гони, красавица! От мороза проклятого я уже рук да ног не чую, все косточки застыли. Неужто ничем не уважишь, не поможешь?

Гостя в чужой дом приглашать – последнее дело. А Мороз и без того ушел хмурый, не хватало разозлить его пуще прежнего. Но оставлять путника ни с чем тоже негоже. И Стужа придумала:

– Дозволь, добрый молодец, вынесу тебе вара горячего да хлеба. Но в дом пустить не могу. На то моей воли нету.

– Хлеба так хлеба, и на том спасибо.

Притворить бы дверь, да гость так и держал ее, словно боялся выпустить девку из виду.

– Всю избу выстудит, – недовольно пробормотала Стужа, но ругаться не стала. В колдовской ледяной печи не переводились дрова, а синего огня всегда хватало. Что уж…

В волшебном ларце сыскалось угощение, да щедрое: кувшин молока, ломоть хлеба, сало да луковица. Не повернется язык у путника сказать, что обидела его девица! Молока Стужа нагрела в печи, хлеб круто присолила, а сверху покрошила сала.

– Изволь, добрый молодец.

– Через порог угощение подают разве? – удивился черноусый.

Стужа вздохнула. Прав был путник, но отчего-то покидать избу не хотелось. Словно ее стены служили оберегом от всякого зла. Вот диво! Вроде Мороз и сам зло. Не то колдун, не то нелюдь, не то вовсе древний бог под человечьей личиной. А неделя-другая – и девка прижилась в его убежище. Делать, впрочем, было нечего: молодец, как нарочно, сошел с крыльца и упер руки в бока.