– То-то же. Не забывайся, Студеница. Я не добрый хозяин тебе, я тот, кто жив твоей кровью. Понадобится – всю до капли ее выпью, поняла?

Стужа подтянула колени к груди, обвила их руками и процедила:

– Поняла. Больше не посмею тебя тронуть. – Она помолчала и вдруг дерзко добавила: – Даже если просить будешь!

Мороз ажно рот разинул:

– Проси-и-ить? Тебя?

Стужа пожала плечами будто бы равнодушно:

– Кто его знает, как дело повернется. До весны еще сроку немало.

– Немало, – задумчиво согласился Мороз.

Натянул портки, всунул ноги в сапоги и пошел прочь из избы, даже кожуха не накинув. Только бросил уже на пороге:

– Та тень. Говорила с тобой?

Стужа поежилась:

– Впустить просила.

– А ты что?

– А я не впускала.

Мороз кивнул:

– Вот и не впускай.

И вышел.

* * *

Тем днем Мороз отправился на лесной обход позже обычного. Прежде побродил по двору: искал следы, заглядывал под каждую ель. Но разве найдешь следы у тени? Борозд на окне и тех не осталось. Уж не причудилась ли Стуже и сама гостья?

А коли что-то с ночи пошло не по привычке, так, считай, и весь день насмарку. Ожидая хозяина, Стужа робела. В самом деле, додумалась! Забраться под бок самому Морозу! Скажи ей кто такое дома, в Смородине, в рожу бы плюнула заливале24. Хорошо бы теперь уважить господина, порадовать угощением али еще чем.

Покумекав, решила Стужа связать ему исподочки25. Мохнатки-то26 у Мороза добрые, но носил он их на голую руку – оттого кожа на ладонях грубела и трескалась. Девица отчего-то вспомнила ладонь господина на своем бедре – грубую, мозолистую. Не хватало его рукам заботы, как не хватало ее избе, двору и самому колдуну. Что же, исподочки будут в самый раз. Где взять нитки и спицы, Стужа уже знала. Имелся у Мороза волшебный ларец, в котором находилось ровно то, что требовалось. В первый день господин достал из него понёву, обмотки и поршеньки Стуже по размеру. Опосля девка видала, как из того же ларца появляются крупа и сало, репа и капуста, а раз Мороз возвратился домой хмурый и молча вынул из ларя кувшин браги. Сама девица к волшебной утвари подступиться боялась, но куда деваться?

Она бочком приблизилась к ларцу и на всякий случай поклонилась.

– Мне бы ниточек… На вязанки. И спиц. Хоть самых плохоньких… Пожалуйста, – попросила она.

Ларец стоял как стоял, не шелохнулся. Стужа потерпела маленечко. Потом еще малость. И наконец решилась – подняла резную крышку.

– Ой, матушка!

Спицы в ларце появились. Появились и нитки. А еще диковинное платье невиданной красоты и кожаные сапожки. Маленькие, аккурат девице на ногу. Ладные, с вышивкой! Хотя бы поглядеть, примерить хотя бы… Стуже довелось нарядиться лишь однажды – в парчовый похоронный сарафан, но в тот единственный раз, напуганная, она и порадоваться не успела. Платьев же, подобных этому, в Смородине никто не носил. Не сарафан и не рубаха, а нечто меж ними. Рукав длинный, до самых колен, посередь рукава прорезь. Ткань мягкая, невесомая, шелковая да гладкая, что перья у курицы. А цвет! Красок-то в деревне водилось немного. Яркие ленты разве что у заезжих купцов добывали, а что сами красили, было бледным, словно на солнце выгоревшим. Это же платье синело, как небо солнечным днем. Точно так же, как глаза Студеницы после обряда. Ну как утерпеть?!

Ах, хорош наряд! Сел, как на Стужу шитый! И непривычный, и странный, и вырез на груди – стыдоба! Эдак разве мужу законному показаться можно, да и то темной ночью. Но сердечко так и заходилось, когда девица крутилась в нем пред зеркалом. И сапожки, сапожки каковы! Из тонкой выделанной кожи, на мягкой подошве, бесшумные. В таких только плясать! Мигом пропали все страхи и заботы! Остался только волшебный наряд, зеркало да белокосая девица в нем.