– Никак испугалась? Не бойся, не обижу!

Стужа вздернула нос:

– Вот еще!

И вышла на крыльцо. Молодец в самом деле не бросился к ней, не схватил, не напугал. Как стоял руки в боки, так и остался. Стужа спустилась и поклонилась ему:

– Отведай, путник, чем богаты.

Принимая угощение, молодец будто ненароком коснулся ее ладоней. Эдак ласково, но осторожно, как мог бы коснуться мягкой лапой кот. Отхлебнул молока, довольно крякнул и разом вылакал весь кувшин. Следом взялся за хлеб. Откусил, пожевал – да как закашляется! Стужа метнулась было в избу за водой, но молодец остановил:

– Не в то горло пошло… Залюбовался на тебя, девица. Расскажи, что делаешь в глуши одна?

Хлеба из руки он не выпустил и то и дело подносил ко рту, но вдругорядь не кусал. Все-то у него находилось другое занятие: то за ухом почесать, то потянуться, то спросить что.

– Я не одна вовсе, – нахмурилась Стужа. – При господине живу. Навроде чернавки…

Сказала и поняла: она и верно при Морозе как покойная матушка при голове. И не гнал он ее, и куском не попрекал, а все ж ни хозяйкой, ни рабыней не назвать. Ни то ни се… Да только батька, сказывают, покойную матушку дюже любил, а Мороз на Стужу знай рычит и гаркает. Вот и думай, на что она ему сдалась. Забавы ради?

– Экая чернавка! – Черноусый погладил ее по щеке, тронул плечо. Пощекотал подбородок кончиками пальцев. – Краса ненаглядная, а не чернавка! Коли твой господин того не видит, так дурак он дураком!

После этих слов вершины елей упреждающе качнулись, а девица поспешила закрыть молодцу рот ладонью:

– Тише, тише! Он все слышит… А услышит – осерчает! Несдобровать тогда ни тебе, ни мне!

Молодец помедлил, не спеша отнимать девичью ладонь от губ. А когда отнял, уже не выпустил.

– Так что же, – сощурился он, – выходит, ты его боишься?

Стужа не стала лукавить:

– Боюсь. И неспроста. Тебе тоже не мешало бы.

Черноусый согрел в горсти холодные девичьи пальцы и шепнул:

– Неужто переживаешь за меня, красавица?

Стужа зарделась. Никогда-то она красавицей не была, а уж такого, чтобы статный молодец ей ласковые слова говорил, не случалось и подавно. Сердечко заколотилось, от волнения кровь застучала в висках.

– Добрая ты… А коли добрая, так угости моего конька хлебцем. Негоже хозяина потчевать, а скотину голодом морить.

Краюха хлеба ткнулась в раскрытую ладонь, Стужа покорно сжала ее и пошла туда, куда подталкивал плут. Скакун в самом деле притомился. Его бы почистить, завести в теплое стойло с душистым сеном и хрустящим зерном. А молодец все болтал, болтал… Слова его сливались в единый звук, такой чудесный, что хотелось смежить веки и заснуть. От этого звука делалось тепло и покойно.

Куда там заметить, что, пока хитрец мурлычет, усыпляя льстивыми речами, они все дальше отходят от крыльца. Что солнышко закатилось за край земли, а светло теперь только от снега, серебрящегося под звездами. Что могучие ели, у которых стоит жеребец в дорогой упряжи, тревожно шумят на ветру да досадливо швыряют наземь снежные шапки.

– А кабы нашелся кто-то, кто от Мороза тебя защитит? Кто усадил бы на доброго коня да и увез в свой терем?

Стужа робко опустила ресницы:

– Да где ж такого взять…

Мягкие лапы легли ей на пояс.

– Так вот он я. Поехали! Станешь мне женой, в золотом тереме хозяйкой. Никто тебя не сыщет, никто не отобьет. Соглашайся, красавица!

Он склонился к самому ее лицу, пощекотал усами. Вот-вот поцелует! Пахнуло молоком и шерстью…

Хорош молодец! Красив да ласков, а уж как сладки его обещания! Не то что суровый Мороз, приходящий в ярость, стоит шагнуть не туда, куда он велел.