От колдовского пламени толку чуть, а вот настоящий огонь бы сгодился. Пришлось обыскать всю избу, но кремнем девка разжилась, а ледяные ножи Мороза были крепче стали. Воровато озираясь, Стужа набрала во дворе тонких веток, попросив прощения у единственной березки, отщипнула малость коры, сложила розжиг в горшок и принялась высекать искры.

Когда золотые мухи пролетали мимо и падали на стол, тот шипел и плавился. Ох, спасибо хозяин не скажет! Учует дым, увидит талые следы, как пить дать всю кровь до капли выпьет! Но Стужу то не волновало. Она злилась: на себя, на господина Сизого леса, на ларец этот проклятый. Неужто так ей и сидеть до весны, боясь голову поднять? А потом, коли в самом деле воротится в Смородину, точно так же, как перед Морозом, робеть перед отцом? Терпеть издевки односельчан, мачеху, что скупится на ласковое слово? Нанушка-то весной уже с животом ходить станет и скоро про Стужу позабудет вовсе.

– Давай же, – бормотала девка, ударяя ножом по кремню. – Гори, гори ясно!

Наконец тонкая серая нить протянулась из горшка к потолку. Стужа подложила бересту и подула – крошечный рыжий язычок слизнул лакомство да осмелел. Еще малость – и вот уже пляшет в горшке настоящий пламень, а ледяные стенки посудины плачут прозрачными слезами. Не тратя времени попусту, девка подхватила горшок, распахнула ларец и поставила очажок внутрь. Захлопнула крышку – ровно челюсти лязгнули! И села поверх.

Ох, что будет, если она ошиблась! Мороз и без того зол, а учини дуреха пожар, вовсе со свету сживет… Но Стужа не ошиблась. Наперво из ларца во все стороны повалил дым. Опосля сундук заходил ходуном, чая сбросить нахалку и выплюнуть раскаленное угощение.

– Что, не нравится? – восторжествовала Стужа. – А вольнó было надо мной шутить!

Ларец заметался по избе, но Стужа оседлала его, до боли вцепившись в резные бока.

– Слушайся, не то худо будет! Ну-ка стой! Стой, сказала!

Ларец рванул в одну сторону, в другую… Дудки! Девка держалась крепко.

– Покорись и держи ответ, не то целиком спалю к такой-то матери!

Стужа и сама не верила, что исполнит обещание, но ларец поверил: замер посередь кухни, тяжело раздувая боковины, как ретивый конь. Стужа откинула крышку, подтаявшую от жара, и вынула горшок.

– А теперь отвечай, – приказала она, – и не вздумай соврать!

– Слушаюсь… хозяйка, – нехотя проскрипел ларец. Крышка его при каждом слове вздрагивала, как старушечья челюсть.

– Зачем подсунул мне платье вчера?

Ларец съежился и попятился к стенке, но Стужа наклонила над ним горшок: ветки весело трещали – аккурат хватит, чтобы расплавить несговорчивую утварь!

– Ну!

– Чтобы не забывал…

– Кто?

– Вор. Чтобы помнил: не он тут главный.

– А кто же? – нахмурилась Стужа.

– Хозяйка.

– Эка глупость! Мороз в Сизом лесу хозяин, то еще дед моего деда знал!

А сундук проскрежетал:

– Тот не хозяин, кто обманом чужое взял.

– Да где же чужое?! – начала было спорить Стужа, но вовремя осеклась. От спору толку чуть, а разговор и опосля обдумать можно. – Как звать хозяйку? Куда пропала?

– Не пропала, – был ответ. – Здесь хозяйка.

Во рту у девки пересохло.

– Где?

– Здесь. В окно стучится, на пороге стоит, в трубе воет. – Ларец помолчал и докончил: – Позади тебя, в волосы дует.