– Вот же принесли мне жертву смородинцы, – хрипло проговорил Мороз, – наказание.

И пошел дальше, так и не спустив Стужу с рук. А она льнула к нему, боясь лишний раз шевельнуться, и думала, что не так уж и глупо было лечь в похоронные сани.

Луна украсила голые ветви осинок и тополей невесомым пологом света, проложила дорожку меж черными стволами да следила за резвящимися звездами, чтобы не скатились ненароком в овраги и не потухли. Пригревшись в объятиях Мороза, Стужа любовалась ими и сама не заметила, как взгляд с мыслями вместе перепрыгнул с таинственной чащи на колдуна. На его жилистую шею, выглядывавшую из-под распущенного ворота, на упрямый подбородок, скрытый опостылевшей порослью, на острые скулы. Его дыхание на холоде закручивалось облачками пара, словно нес Стужу самый обыкновенный человек. Сильный да ловкий, с прямой спиной и крепкими руками, но человек, а не зверь, дух или бог. И запах его тоже был самым обыкновенным: Мороз пах пóтом и хвоей, деревом и дымом… Хотя нет. Дымом пах не Мороз. Пах сам лес – дымом, мясом и киселем.

За запахом следом пришел звук: снежную тишину вспорол гудок29, а после него Стужа различила больше: треск разгорающихся поленьев, крики и смех, гиканье гусачков и треск погремушек30. Девка вжалась в грудь Мороза, могла бы – на голову бы залезла! Немудрено: Смородина стояла особняком от других деревень, зимой редки были даже заезжие купцы, а в проклятый Сизый лес и подавно никто не совался.

– Напугалась?

Стужа ответила:

– Нет. – А сама еще крепче прильнула к колдуну. – Разве в чаще живет кто-то?

– Я вот живу, – спокойно ответил Мороз.

«Ты-то нелюдь», – чуть было не вырвалось у Стужи, да девка вовремя прикусила язык.

– В Сизый лес нет доброй дороги, его стороной обходят, а кто по глупости забредал, того живым уже не видали… А тут музыка…

– А кто сказал, – недобро усмехнулся Мороз, – что музыку только живые играют?

И шагнул в непроходимые заросли елок. Те приподняли тяжелые мохнатые лапы, пропуская господина; колдовской посох скакнул следом, как привязанный. Снег посыпался сверху сплошной стеной, но пред Морозом расступился, словно кто занавески раздвинул. И Стуже открылся совсем иной лес.

Сызмальства дзяды31 стращали ее и остальную малышню: не ходите, мол, к Сизому лесу, не то беда приключится. В чаще лишь Мороз обитает, одинокий да злой. Богатырь Без Имени заключил его в ловушку давным-давно, и колдун мается, не в силах вырваться. Лишь иногда, коли дневное светило недодаст тепла, а небесные пряхи отвлекутся, Мороз высунется из западни да попортит водоемы и озимые посевы. И тогда надобно отпоить его кровью девичьей невинной, дабы не бесчинствовал.

Сызмальства знала Стужа, что нет в ледяном царствии ничего хорошего: ни жизни, ни света, ни цвета. А вышло так, что ошибались и девица, и старики мудрые. Потому что посреди страшной чащи горел огромный костер, а вокруг него скакали, плясали да пели на все лады существа в ярких одеяниях – алых, рыжих, золотых. Лица их скрывали расписные личины – какая с улыбкой, а какая и со злобным оскалом, – но руки и ноги были не человечьими. Мелькали копыта, лапы да пушистые лисьи хвосты, людские наряды топорщились там, где хребты причудливо изгибались и колени гнулись в обратную сторону.

Мороз опустил свою ношу, но Стужа намертво вцепилась в его кожух:

– Кто это?

Коса норовила встать дыбом: от чужого ликования делалось жутко и по-колдовски весело.