– А ты что не веселишься?

Недолго Стуже довелось постоять в одиночестве. Почти что сразу подскочил к ней человечек малого росточка, едва до колена достававший. Шапка у него была непростая – точно с большого гриба снял и на голову нахлобучил, а ступни и ладони огромные, больше, чем у самого Мороза. Руки человечка касались земли, и, передвигаясь, он опирался на них так же часто, как на ноги.

– Дух перехватило, – улыбнулась девка. – Столько плясать мне прежде не доводилось. Часто так у вас?

– Нечасто, дочка, нечасто, – скрипуче засмеялся подгрибовник. – Когда луна светит ярко да ноги сами в пляс просятся, тогда, стало быть, и пора. А ты что же, дочка, – человечек приподнял шапку и цепко оглядел Стужу, – прежде в Сизом лесу не бывала?

Врать Стужа была не обучена.

– Не бывала и о веселье вашем слыхом не слыхивала. Меня, – она помедлила, решая, как назвать Мороза, – друг… Да, друг привел.

Человечек покачал седой головой, а потом резко подпрыгнул – до того высоко, что Стужа только ахнула. Подпрыгнул и царапнул ее по щеке. Вроде легонько, а засаднило.

– Что творишь, нелюдь?!

А человечек пожевал губами, разглядывая каплю крови, оставшуюся на ногте.

– Ты что же, дочка, из людцев? Не дело в наш лес людям ходить. Коли она узнает…

– Кто узнает?

Но подгрибовник сунул палец в рот, смакуя девичью кровь.

– Ах вот оно что… – задумчиво протянул он. – Ну добро, добро… Сразу сказала бы, что ты из наших.

И был таков. Стужа метнулась за человечком следом, но тот уже нырнул в хоровод – не сыщешь. И Мороз как раз подоспел. С собой он нес две высокие берестяные чашки.

– Пей, – велел он.

Вот же колдун! Предлагал и приказывал одним тоном. Даже прощения не просил, а требовал. Подчинилась Стужа и на сей раз. Киселек был сладок и густ, от него по телу разлилось тепло, а кончики озябших пальцев закололо. Мороз подождал, пока девкина чашка опустеет, и отдал ей свою тоже.

– А ты? Замерзнешь…

– Замерз давным-давно. Теперь уж мне никакая зима не страшна.

На эти слова лес отозвался недовольным гулом, и Стужа поежилась.

– Приветил меня. Дома поселил. На праздник привел. Про тебя в Смородине иное сказывали…

– Что же? – пригладил бороду Мороз. Будто сам не знал…

Вместо ответа Стужа спросила:

– Почто ты не убил меня сразу?

Давненько стоило об том господина попытать, но прежде к нему и подступиться было боязно, а сегодня колдун всего боле походил на человека.

– А что, надо было? – хмыкнул он.

– Прежде никто из Сизого леса не возвращался…

– Прежде никто не мог продержаться здесь и дня. А ты живешь уже месяц и до сих пор…

– Что?

Стужа извернулась, чтобы заглянуть Морозу в глаза. В черные и жуткие, в которых прежде она лишь злость видела. Но нынче… Нынче в них тлела застарелая тоска.

– До сих пор живешь вот, – скомканно закончил он и отвернулся.

Девицу разве что на части не рвало, столько вопросов крутилось на языке. Но если чему и научила ее мачеха, так это помалкивать, когда с тобой речей вести не желают. И обдумывать опосля. Она поднесла берестяную чашку к губам и сделала большой глоток.

А Мороз и хотел бы – не ответил. Нашлась для него иная работенка: не поделили что-то медведь с зайцами. Косолапый не то ненароком ушастого зашиб, не то лапу отдавил, но шум поднялся такой, как будто хвост вырвал. Медведь замахнулся на вражину, но не заметил летящую над ним колдовку и сбил тяжелой лапой. Та угодила прямо в кострище – так и полетели в стороны рыжие брызги! Кому тулуп подпалили, кого головешкой задело, кого просто огнем ожгло.