Удары пламени терзали темное низкое небо, всполохи жара сменялись холодом, а после опять уступали теплу. Мороз наклонился к девице. Лик его, суровый и строгий, в свете огня казался выточенным из дерева, как те личины. Поди угадай, маска то или настоящий облик. Колдун убрал волоски, налипшие на взопревшее чело Стужи, поправил и затянул убрус, да без толку: тот снова свалился, стоило девке крутануться.

– Откуда ж ты такая? – только и спросил он.

Но Стужа не услышала: все ее существо заполнила музыка. Она лишь глядела, как шевелятся тонкие губы в обрамлении заиндевевшей бороды. Глядела – и не могла наглядеться. И не было ничего вокруг ни в Сизом лесу, ни в целом мире.

Разыгравшись, одна из плясуний оторвалась от хоровода. То, верно, была колдовка. Она скакнула прямо в костер, но не выпрыгнула с другой его стороны, а вместе с языками пламени взмыла вверх. Огонь заботливо поддерживал ее, и плясунья шагала по нему, как по ступенькам крыльца, а торчащий из-под поневы длинный гладкий хвост навроде крысиного заметал следы.

– Чудеса! – выдохнула Стужа.

Не забыть бы поутру увиденное. Эдакое диво, может, один раз на всю жизнь только и выпадает. Девка потянула Мороза за рукав:

– А ты так можешь?

Тот усмехнулся:

– Так – не могу. Могу лучше.

Поманил волшебный посох, что стоял воткнутый в сугроб, ровно никому не нужная палка, и стукнул одним его концом о землю, а другим начертил в воздухе круг.

Ночь была лунная, безоблачная. Но, повинуясь приказу, пошел снег. Только не с неба на землю, а с земли да вверх. Он поднимался, закручивался причудливыми вихрями и складывался в картины: то серебряный конь пронесется сквозь пургу, спасая всадника, то красные девки заведут танок33, размахивая платками да лентами в косах, то откуда ни возьмись вырастут дома, краше которых Стужа и представить не могла, – высокие, с куполами на крышах и цветными льдинками в резных ставнях. Образы плыли над поляной и таяли, достигая костра, но заместо них приходили новые. Шаловливые зверолюди с заячьими ушами высоко прыгали, чтобы достать их. Одному удалось, и снежная девка затанцевала с ним вместе, но, приблизившись к пламени, обратилась водою. Морозное кружево свивалось в диковинные полотна над головами. Колдун глядел на них и сам не заметил, как нахмурился, и картины стали делаться все страшнее. Вот всадник упал с верного коня, и тот поволок его за собой; вот девки завизжали и разбежались, вспугнутые невидимой угрозой; вот разрушились высокие дома, и от стен остались лишь развалины. А одинокий всадник побрел сквозь метель, закрываясь локтем от пронизывающего ветра.

Стужа взяла колдуна за безвольно обвисшую руку. Кожа его была мозолистой и обветренной, давно не знавшей ласки. А снежный путник все брел и брел, падал, но поднимался и продолжал путь до тех пор, пока вокруг него снег не сложился в странно знакомые холмы и реку, пока дома не стали походить на те, что строят в Смородине, и пока не показался вдали лес сизого цвета, укутанный вечной зимою.

– Это… ты? – тихо спросила Стужа.

Мороз будто очнулся ото сна. Махнул головой, и образы исчезли. Лишь напоследок мелькнула в смерче тонкая девичья фигурка да будто бы раздался крик. Рука колдуна похолодела, и он отнял ее, а после сказал:

– Ты, верно, замерзла. Я кисельку возьму.

Низко опустив голову, он пошел туда, где стоял огромный котел, а в берестяные чашки лился горячий вар. Походка у него была ровно такая же, как у всадника, сброшенного конем и добредшего до Сизого леса.

– А ты что не веселишься?

Недолго Стуже довелось постоять в одиночестве.