– Неужто не узнала? Вы ведь с ними бок о бок столетиями живете и прозвания им придумываете.

– Это… нечисть?

Мороз басовито захохотал:

– Тебе виднее. Но промеж собой они зовутся безлюдинцами. Вон тот низкорослый, с бородой до пят, обитает в ваших избах. Вон та образина из реки вылезла. А вон те… Видишь, милуются? И вовсе людьми были, да померли и покоя не нашли. Есть и зверье: лисы, зайцы, медведь…

Косолапого Стужа и сама узнала. Личина у него была человечья, с нарисованным румянцем да чернеными бровями, подпоясанная рубаха и рукавицы, но заместо портков – мощные мохнатые ноги. Медведь играл на свирели и лихо отплясывал, подпрыгивая и ударяя в воздухе одной когтистой лапой о другую.

– Никак перевертыши! – ахнула Стужа.

А Мороз поправил:

– Двоедушники32. В чаще им тесно, но и в деревнях места не находится. Вот и слоняются меж тем и другим… И лишь в такую ночь, как сегодня, надевают маски, чтобы принять свое истинное обличье.

Пламя расписывало лес багряными красками, делало острее тени и открывало сокрытое, робко, издали, касалось лица снежного колдуна, и Стуже чудилось, будто то неуловимо меняется. Разглаживаются усталые морщины, тает иней на бровях, темнеет борода. Огонь теплился в глубине черных глаз-угольев. Несмелый, почти потухший, но все еще живой.

Дрова в костре трещали и плевались, в воздух то и дело взлетал пепел. Он порхал, догорая на холоде, и оседал на тулупах и шерсти пляшущих. Одинокая искра долетела и туда, где стояли Мороз со Стужей. Нерешительно покрутилась и наконец, как усталая бабочка, опустилась на щеку колдуна. Не успев подумать, Стужа смахнула ее ладонью. Щека у Мороза была теплая – видно, костром нагрелась. Он медленно повернул голову:

– Что?

– Там… – Стужа отчаянно покраснела. – Пепел…

Край рта колдуна изогнулся: не то горькая улыбка, не то судорога.

– В самом деле… – задумчиво протянул он и слегка подтолкнул девку в спину. – Так что, идешь?

– Куда?!

– Как куда? Плясать. Али на вечерках в своей деревне тоже по темным углам пряталась?

Стужа закусила губу. Стыд сказать, но на вечерках дома она не плясала ни разу. Оттого, что не звали ее никогда… Нанушку звали, и та часто упрямилась: не пойду, мол, без сестрицы. Но Стуже сразу было ясно, что никто не ждал ее. А если бы и ждал, так для того только, чтобы подшутить.

– Я… Да. Не… – Она едва слышно прошептала: – Не умею… Я отсюда погляжу, можно?

Но Мороз нахмурился и отрезал:

– Нельзя.

Подхватил ее в подмышках, приподнял, стряхнув снегоступы, и поставил мягкие валяные сапожки на свои огромные колдовские сапоги. Всем телом пришлось Стуже припасть к нему, чтобы не свалиться, встать на носочки, обхватить за шею. А Мороз обнял ее в поясе: вырывать станут – не вырвут! И пошел в пляс.

Быстрее, быстрее, быстрее! Скрип снега, треск поленьев, свист, смех, ропот пламени, свирель и жалейка, гусли и бубны – все смешалось в единую песнь. Страшную тем, что затмевала рассудок, отнимала память и заглушала тяжкие думы. Оставался лишь танец – безумный, пряный, терпкий и пьяный! Ладони Мороза горячи – сквозь тулуп жгутся, а дыхание, колючее, влажное, оседало инеем на разрумянившихся щеках Стужи. А как ловок, как быстр он стал! Ни следа усталости и тяжести, что вечно давили на плечи зимнему колдуну. Уже и держаться, стоять девице не нужно было – знай крепче прижимайся к широкой груди да слушай биение сердца, бухающего о ребра с такой силой, что вот-вот проломит.

Стужа отклонилась назад и заливисто захохотала. Так легко, так безумно стало! Мороз поднял ее в воздух и закружил, а она раскинула руки. Слетел с головы убрус, растрепалась коса, белоснежные волосы разметались по спине.